В начале лета 877 года хиджры[104] вся Казань готовилась к Большой Ярмарке. Ежегодно в этот день по Великому Волжскому пути к столице Казанского ханства прибывали караваны купцов из десятка заморских стран. Шли гружёные товаром суда с верхнего Итиля из стран балтов[105], и через Чулман от народов, живущих у подножия Уральских гор. Приходили караваны гордо вышагивающих верблюдов. Меж своих горбов несли они тюки с бухарскими и шамахейскими[106] товарами. Ногайцы пригоняли на берег Итиля многотысячные табуны коней, взращённых на вольных, сочных степных травах и прозрачных водах Яика. Словно по волшебству, из-под разлива весенних вод вставал перед столицей огромный Гостиный остров, принимавший иноземных купцов не один десяток лет[107]. И он, этот остров, прозванный ещё и островом Купцов, был подобен могущественному посреднику в торговле между Западом и Востоком, Европой и Азией.

Казанский люд собирался на ярмарку, как на самое большое празднество. Из кожаных сундуков доставались лучшие наряды. Женские руки с благоговением вынимали свои шкатулочки, а оттуда извлекались на свет серебряные чулпы, муенса[108], щедро усыпанные сердоликом и бирюзой, золотые и серебряные браслеты – белезек от самых тонких, звенящих на руках, до широких, украшенных резьбой и самоцветами, плотно прилегающих к нежной женской коже. Поверх камчатных и бархатных казакинов надевались хаситэ[109]. Ну а головной убор – калфак довершал туалет казанских модниц. Калфак выбирался самый богатый, звенящий десятками мелких монеток, которые откидывали солнечные блики, когда лучи касались этого произведения искусства.

К берегу Итиля шли всей семьёй, вели детей за руки. А на берегу уже поджидали ханские чиновники – побережники и лодейники. На воде качались лёгкие и юркие ялики для перевозки пассажиров на остров за особую плату, идущую в ханскую казну. Но та плата была грошовой. Каждый желающий мог позволить себе попасть на богатое торжище. Чуть в стороне под погрузкой стояли насады. С купцов бралась особая плата за каждый тюк, сундук, бочонок или бурдюк. Строгие побережники отмечали вес груза в особых дефтярях[110], а напротив каждой строки – оговоренную плату. Весовщики взвешивали товар на громоздких медных весах, вывезенных на берег, и громогласно сообщали:

– Купец Абдул ибн аль-Джаррахом, прибывший из города Дамаска, товар весом в 40 батманов[111].

По берегу, до отказа забитому верблюдами, вьючными лошадьми и круторогими волами, которые тащили арбы, скрипящие огромными колёсами, невозможно было протолкнуться. Погонщики подводили животных к весам. Верблюдов, которые крутили маленькими горбоносыми головками, ставили на колени, и здесь в дело вступали амбалы[112], перегружавшие товар на весы. По знаку весовщиков, отметивших вес тюков, амбалы вскидывали груз на спину и несли его к насадам, где их ожидали приказчики купца. Сам же купец суетливо перебегал от весовщиков к побережнику, заглядывал через руку в дефтяр, где велась запись, как бы ни произошло какого обмана. И сокрушался купец, снимая кошель с широкого пояса, о разорительных платах: «Плати весовщикам, плати побережникам и амбалам плати! А счастливцы, прибывшие по воде, причалили к пристани острова Купцов и выгружают товар прямиком в торговый ряд».

На острове торговля вступала в свою горячую пору. Отдельно шли ряды с мануфактурным товаром. Тут заправляли купцы новгородские, привозившие фламандское сукно, добротное по своему качеству и ценившееся по всему миру. Наряду с ними армяне и кызылбашцы[113] торговали камкой, пестревшей ярким разноцветьем, и бумазеей[114]. Бухарцы выставляли сверкающую на солнце парчу, а вместе с ней золотую и серебряную канитель для вышивок. Около московских купцов, испокон веков привозивших льняные ткани, торговались кочевники:

– За всю партию твоего товара отдаю табун лошадей в двести голов!

Долго бились и рядились, наконец, хлопнул московский купец оземь шапкой:

– Продано!

Пока приказчики занялись обменом товара, купцы обнялись и отправились в кабак отмечать выгодную сделку. А кабак – наспех выстроенный деревянный помост со столбами, поддерживающими лёгкую крышу, был уж полон. Кабацкие прислужники сбивались с ног, обслуживая посетителей. Предавались здесь изыскам трапезы, кроме купцовой братии, и проголодавшиеся горожане. Посетители рассаживались на вытертых коврах, подкладывали под себя для удобства подушечки. Перед ними ставили подносы с едой и напитками. Угощения хватало на всех, у помоста беспрерывно кипели котлы, на жаровнях готовилось мясо. Чёрный чад пережаренного сала сытным дымком стелился по кабаку, дразнил обоняние проголодавшихся посетителей. Многие из купцов уже захмелели, испробовав сладкого вина или крепкой густой бузы, смеялись, отмахивались от запаха поджаренного курдючного сала и наваристой шурпы[115]. Веселы были купцы, радовались, что удачно добрались до Гостиного острова да удачно сбыли товар большой партией. Теперь бы не продешевить и на вырученные деньги закупить другую партию товара, того, который с ходу уйдёт в родных местах. Подвыпившие купцы добрели, в разговоре могли похвалить и недавнего соперника:

– Клянусь гробницей моих дедов и отцов, товар, который привёз купец Абу Назир, хорош. А его камарское алоэ[116] лучшее на этих торгах!

– Да, – отвечал захмелевший собеседник, – достопочтенный Абу Назир – хороший торговец. Но вы, уважаемый Ала ад-Дин, лучший из купцов и правдивый в речах.

Посредники, пробегавшие по торговым рядам, время от времени появлялись в кабаке, склонялись к купеческому уху, сообщали о найденном нужном товаре по выгодной цене. Купец в тот момент забывал о своих сотрапезниках, бросал торопливо монету кабатчику и бежал следом за посредником, попутно ощупывая засунутый за пазуху толстый кошель. Подальше от соблазна ловких воришек засунут был кошель, туда, где ощущался купцом всем телом и кожей. Но по большей части купцы заключали сделку, меняя товар на товар. Здесь в работу вступали ловкие помощники купцов. От их опыта зависело, насколько качествен и добротен окажется приобретённый товар.

Среди горожан особым вниманием пользовались ряды для мелкой распродажи. Здесь народу толпилось особо много: и казанцы, и приехавшие со всех концов ханства черемисы, вотяки, мокша[117]. Московиты на длинных прилавках раскладывали пользовавшиеся в Казани особым спросом ножи, топоры, иглы, зеркала, на специальных весах вымеряли соль. В восточных рядах стоял густой запах амбры, розового масла и специй. Здесь же торговали дорогими товарами – ювелирными изделиями и книгами. Армяне вскрывали мешки со сладким изюмом, сушёными финиками, распечатывали кувшины с вином. Особый товар, на который не могли налюбоваться воины, – дамасская сталь. Стальные клинки, гибкие, как лоза, брали в руки с благоговейной осторожностью, разглядывали их с восхищением и поглаживали, словно под рукой живая плоть. И лишь когда ладонь ложилась на рукоять из слоновой кости с врезанными в неё лалами и сапфирами, рука крепко сжимала опору, каждый изгиб и вырез которой соответствовал её пальцам. И тогда покупатель ощущал себя уже не безмолвным созерцателем бесценной вещи, а её хозяином. Уверенной рукой брал он поданный торговцем лоскут тонкого муслина и подкидывал его в воздух. Сталь сверкала, подобно удару молнии, и вот уже лоскут медленно падал на землю, рассечённый надвое. Цокали вокруг восхищённые зеваки: «Ах, и хороша сталь!»

А казанские купцы выставляли товар, особо ценимый всем миром ещё со времён царства Булгарского, – юфть[118] и сафьян[119]. У меховых рядов толклись купцы, привёзшие целые караваны «пушного золота», и черемисы, прибывшие из своих улусов с десятком связок самых разнообразных мехов. Наряду с богатым бобровым мехом продавали и бобровую струю[120], и белужий клей[121]. Среди купцов, заправлявших меховой торговлей, особой важностью выделялся казанец Ислам-бай. Устроившись на коврике под навесом, купец поглаживал объёмное пузо, обтянутое расшитым золотыми узорами кафтаном цвета чёрного кофе. Сонные, маленькие глазки Ислам-бая окидывали медленным взором шумливое торжище. Купец только что отобедал с кизилбашским торговцем, который скупил за весьма выгодную цену половину пушного товара. Жара, установившаяся в этот летний день над столицей Казанью, утомила Ислам-бая, да и крепкая буза, которую испробовал за обедом с кизилбашцем, ударила в голову. Отяжелевшая голова казанского купца так и клонилась на заботливо подложенную баш-приказчиком[122] атласную подушечку, еще мгновение, и узкие глаза совсем скроют припухшие веки, но словно вихрь прошёлся по пушному ряду. Торговцы и приказчики оживлённо закричали, выбираясь из-под своих навесов в проход. Ислам-бай вскинул голову так резко, что с обритой головы слетела бархатная тюбетейка. И сон как рукой сняло, грузный купец, откуда и прыть взялась у неповоротливого тела, перескочил через прилавок, оказался перед самым носом важного покупателя, следовавшего по пушному ряду. Кто из торговцев мехами не знал этого богатейшего купца из Шираза[123], имя ему было Шамс ад-дин Мухаммад, и для всего Гостиного острова был не секрет, что кызылбашец привёз на ярмарку товара на 20 тысяч динаров[124]. Караван купца доставил на далёкую реку Итиль самый ценный из восточных товаров – благовония и специи. Были там и амбра, и алоэ, перец и имбирь, мускатный орех и гвоздика, благовонная мирта и хна. Всё, без чего не могла обходиться элитная верхушка всех стран мира. Шамс ад-дин Мухаммад приезжал на Гостиный остров из года в год и всегда привозил крупную партию восточных специй и благовоний. В обратный путь он закупал шелка, русское полотно и дорогие меха. От того и всполошился весь пушной ряд и притих в нетерпеливом ожидании, кому сегодня посчастливится заключить сделку с купцом из Шираза. Шамс ад-дин со скучающим видом проследовал по ряду мелких торговцев-черемисов и приободрился, завидев дородную фигуру Ислам-бая.

– Ассалям-алейкум, уважаемый Ислам-бай!

– Ваалейкум-ассалям дорогому гостю, – пропел Ислам-бай, по его вспотевшему лицу разлилась добродушная улыбка. – Здоровы ли вы, уважаемый Шамс ад-дин Мухаммад?

– Слава Аллаху, здоров!

– Хорошо ли торговали, уважаемый? – с замиранием сердца спросил казанский купец.

Кызылбашец усмехнулся в густую чёрную бороду, поправил тюрбан из красного шёлка, богатый пояс с узорной застёжкой из чистого золота. На застёжке, искрясь под лучами солнца, сверкали драгоценные камни, некоторые из них, как оценил опытный глаз Ислам-бая, стоили целое состояние.

– Были и потери, но был и прибыток, хвала Аллаху, – уклончиво ответил ширазский купец. – Вот, не хотелось караван вести пустым назад, в родной город, зашёл посмотреть, что есть в твоей лавке.

Ислам-бай оживился ещё больше, суетливо оглянулся в поисках своих приказчиков:

– Эй, Азим, Булат, Юсуф, а ну покажите уважаемому гостю товар!

Из толпы зевак выбрались прислужники, связки мехов, как по волшебству оказывались в их ловких руках. Шамс ад-дин сам брал их в руки, ощущал невесомость меха, встряхивал, любуясь густым подшёрстком и искрящимся блеском. Всё было у казанского купца Ислам-бая: и лесная куница с белкой, и бобры, а краше всего добываемые на Костяцких землях[125] охотниками-иштяками[126] меха собольи, горностаевые и чёрно-бурых лисиц.

– Что ж, товар хорош! – не скрывая своего удовольствия, произнёс ширазский купец. – Истинное удовольствие иметь с вами дело, уважаемый Ислам-бай. Теперь, я думаю, нам следует поговорить о ценах и о размерах партии, какую вы мне можете предложить. Пойдёмте же в мой шатёр, там нам никто не помешает.