Удельный князь Данила Васильевич Ярославский весь путь был не в духе. Он выбирался из шатра, раскинутого на корме насада, под дружное уханье гребцов вглядывался в берега реки. Далече ли ещё до Казани? Дождётся ли его войск воевода московский? Признавал князь ярославский, не прав был в гневе своём, когда не пожелал сразу пойти на помощь нижегородской рати. Не вовремя взыграла в ретивом сердце удельная кровь, гордость князей, не любивших подчиняться никому. А ведь бить татар – общее дело, не ему было судить указ великого князя Ивана, назначившего большим воеводой боярина Беззубцева! Крякнул недовольно, что сделано, то сделано, только устоял бы воевода под Казанью, а вместе уж навалятся на басурман, освободят христиан от полона.

С реки тянуло прохладой, и князь закашлялся, – простыл, когда двигались на судах к Вятке, с той поры не помогали травы походного лекаря. Прилечь бы, испив целебного отвара. Заснул ярославский господин сразу, как только лекарь напоил его травами, настоянными на меду, а проснулся от страшного толчка, полетел со сколоченного топчана на грязную палубу. Вскочил, не понимая ещё, что произошло, а вокруг уже нарастал, сливался в один ужасный рёв звук внезапного боя.

А казанцы, дожидавшиеся русские насады, перегородили устье реки своими, связанными друг с другом, судами. На них и напоролись насады княжеской рати. Не помнил князь Данила Ярославский, как оказался в руках грозный меч, вскочил на край насада и вслед за своими воинами перепрыгнул на казанские суда. Он успел с надсадным криком опустить меч на чью-то обритую голову, потерявшую шлем в бою, развернулся, встречая удар сбоку, и потемнело внезапно в глазах. Ещё успел увидеть князь сквозь кровавую пелену торжествующего татарина, пославшего меткую стрелу в незащищённую кольчугой могучую грудь, и померкло всё перед глазами отпрыска последнего великого князя Ярославского[101].

А бой разгорался с ещё большей силой. Никто не сходил на берег, битва шла на насадах, и в ярости враги топили друг друга в тёмных водах сливающихся воедино двух великих рек – Чулмана и Волги. Весть о гибели главного воеводы – князя Ярославского, разнеслась среди русских ратников с быстротою молнии. Некоторых эта весть обратила в бегство, они кинулись на берег и затерялись в темноте прибрежного леса. Но бой возглавил князь Василий Ухтомский. Он собрал вокруг себя русских воинов и, показывая чудеса героизма, кинулся в гущу сражения. То там, то сям мелькал его серебряный шлем и алый плащ, звал за собой доблестных ратников. Ценою больших потерь остатки северной рати пробились сквозь заслоны вражеских воинов и прорвались к Нижнему Новгороду. Печальны были подсчёты страшной битвы. Русские потеряли в бою около полутысячи человек. Убит был главный воевода – князь Данила Ярославский и храбрый воевода Никита Бровцын. В плен попал воевода Пётр Плещеев со многими детьми боярскими.

Князь Ухтомский, как только прибыл в Нижний Новгород, послал от лица северной рати челобитную великому князю. Просил он оказать помощь в отмщении басурманам за погибших товарищей своих и прислать запасов разных для дальнейшего похода. Великий князь помощь оказал, послал две золотые деньги и запас из 700 четвертей муки, 300 пудов масла, 300 луков, 6000 стрел, 300 шуб бараньих, 300 однорядок, 300 сермяг. Вместе с запасом пришёл указ идти вместе с войском брата великого князя – димитровским князем Юрием под Казань.

Хан Ибрагим не ожидал столь быстрого ответа, и прибывшему к началу осени 1469 года под город войску удалось окружить столицу ханства.

Повелитель тяжёлым взглядом обвёл вельмож, собравшихся в это непростое для ханства время в Круглом зале дворца. Огланы, которые командовали тысячами; карачи, владеющие отборными конными частями; сеид и имамы, белой стайкой притихшие за спиной владетеля душ правоверных, – все опускали глаза и склоняли голову под гневным взором казанского хана. Рядом с ханом, на шёлковых подушках, примостилась его мать Камал-ханум, с другой стороны обе жены – Фатима-ханум и Нурсолтан ханум. Тишина, царившая на заседании дивана, нарушалась лишь скрипом пера битикчи.

– Отчего, – тихим, но полным едва сдерживаемой яростью голосом медленно заговорил хан Ибрагим, – отчего всякий раз, когда князю урусов хочется напасть на моё ханство, я узнаю об этом, когда его войска уже стоят под моим дворцом, а его воины жгут мои предместья? Отчего я окружён одними льстецами и слепцами, которые не умеют видеть дальше своей вытянутой руки? О Всемогущий Аллах, за что ты дал мне столь бездарных придворных?! Когда в их жилах доблестная кровь славных предков превратилась в кровь торгашей?! Не ваши ли деды и отцы громили урусов под их крепостью Суздалем, не они ли взяли в плен великого князя Васила – отца Ивана, который сегодня приходит на наши земли, когда ему вздумается? Не князь ли Васил платил выкуп за свою жизнь моему деду хану Улу-Мухаммаду золотом, серебром, конями и доспехами? Не он ли отдал тогда Мещёрские места[102], где осел хан Касим, так скоро предавший своих соотечественников?

Камал-ханум при упоминании имени покойного супруга, согласно покивала головой, так что белоснежное перо цапли, венчавшее высокий калфак, заколыхалось тысячью пёрышек:

– Воистину, мой сын, горько мне было сознавать, что казанцы отдали меня в жёны предателю, лизавшему пятки нечестивым неверным. Но Аллах велик, он рассудил верно, забрал душу хана Касима в ад, там ей и мучиться, пока не придёт прощение[103].

Хан Ибрагим стиснул подлокотник трона, но не осмелился перебить мать, прервавшую его речь. А слова вдовствующей ханум разрядили напряжённую обстановку, которая становилась невыносимой. Кто-то украдкой вздохнул, кто-то зашевелился, а кто-то и оживлённо закивал головой.

– Повелитель, – промолвил улу-карачи, – надо вооружить ремесленников и купцов, создать из них пешую рать. В крепости имеется до трёх тысяч казаков. Внезапно открыв ворота, мы сможем ударить по кяфирам.

Опять согласно закивали головы, только пожилые, более опытные огланы хмурились, отводили взгляды. Нурсолтан поднялась со своего места, склонилась в поклоне перед мужем:

– Позвольте сказать мне, мой господин?

Хан Ибрагим опешил от неожиданности, уставился на младшую ханум. С тех пор как Нурсолтан стала его женой, он никогда не слышал её выступлений на заседании дивана. Как член совета, управлявшего обширным ханством, она посещала заседания, но сидела на них, подобно статуе, без мысли и движений. И вдруг сегодня!

– Говорите, ханум, – согласно кивнул головой Ибрагим.

Нурсолтан повернулась к огланам и тихим, но твёрдым голосом сказала:

– Я хотела бы спросить вас, Ваиз-оглан. – Смуглый, с редкой седой бородкой военачальник, носивший прозвище «Бешеный мангыт», поклонился госпоже. – Уверены ли вы, оглан, в победе, если мы примем слова уважаемого улу-карачи?

Глядя прямо в глаза ханум, бывшей с ним одной, кочевнической крови, Бешеный мангыт, не колеблясь, произнёс:

– Я готов погибнуть с оружием в руках. Это ли не славная смерть для воина? Но выйти с войском, которое заранее обречено на поражение? Пусть избавит меня Всевышний от такого позора! Городские жители – плохие воины, они изнежены жизнью ремесленников и торговцев и редко когда держали оружие в руках. Гнать их на урусов всё равно, что отправить вперёд отару овец с подвешенными к шеям саблями! А настоящих воинов у нас слишком мало.

– Что же ты предлагаешь? – нетерпеливо перебил речь воина хан Ибрагим.

– Держать осаду, повелитель, делать внезапные вылазки конницы. Урусам не с руки стоять здесь всю осень, скоро дожди размоют все дороги и превратят окрестности в болота. Урусы начнут болеть и пухнуть с голоду, они не выдержат и уйдут обратно.

– То совет труса, – презрительно выпятив губу, процедил улу-карачи.

У старика загорелись глаза, и рука легла на рукоятку сабли, но маленькая женская ладонь придержала руку оглана:

– А я бы дала совет слабой женщины, если позволите, мой хан! С урусами следует заключить мир. Надо объявить о переговорах!

Шум, который поднялся в Круглом зале, заглушил последние слова ханум. Каждый из вельмож вскакивал со своего места, шумно выражал свой протест. Нурсолтан окинула мужчин усталым взглядом и опустилась на своё место рядом с ёрзавшей Фатимой-ханум. Мать наследника беспокоил удивлённый и вместе с тем полный восхищения взгляд повелителя, обращённый на Нурсолтан.

– На сегодня я считаю заседание дивана закрытым. О дне и часе следующего заседания вам сообщат, – вдруг громко и неожиданно для всех объявил Ибрагим. Когда члены дивана покинули залу, хан остановил Нурсолтан, следовавшую в числе последних:

– Останьтесь, ханум.

Нурсолтан резанул полный ненависти взгляд Фатимы-ханум. Мать наследника замялась у дверей, словно непременно хотела узнать, о чём пойдёт речь между господином и младшей женой, но хан властным жестом поторопил Фатиму.

Оставшись наедине с Нурсолтан, повелитель медленно прошёлся по залу с раскиданными по кругу подушками. Казалось, каждое из этих мест ещё хранило тепло своего обладателя. «Каждый из вельмож, который входит в ханский диван, получил своё место по наследству. Не в этом ли причина вырождения главных советников, наряду с кем я управляю казанским государством? Если бы советники хана избирались по уму, воинской доблести и иным, необходимым государственным деятелям, качествам, оказалась бы Казань в столь печальном положении, в каком она пребывает сейчас?» – так думал молодой хан, невольно хмуря лоб и забывая, что внимательные глаза Нурсолтан следят за ним.

Наконец Ибрагим повернулся к своей младшей жене:

– Присядь, Нурсолтан. Не скрою, сегодня ты удивила меня. Последний год мне казалось, что ты живёшь только воспоминаниями прошлого.

– Мой господин, тот, кто живёт прошлым, не имеет будущего.

Хан покачал головой:

– Ты очень умна, Нурсолтан, и я не знаю, радоваться мне этому или огорчаться.

Ханум почтительно склонила голову:

– Так ли это важно, повелитель, когда на шахматной доске стоит ваше ханство и судьбы сотен тысяч людей, подданных вашего величества.

– Как ты верно выразилась, «на шахматной доске», это всё игра, игра, в которой победит умнейший и хитрейший. Не об этом ли ты думала, когда говорила о перемирии?

– Может быть, это и игра, мой господин, но жизнь всегда сложней игры. Недавно я получила письмо от верного человека из Москвы. У князя Ивана дела не так хороши, как он желает это показать. Новгородцы хотят предаться в руки Казимира Литовского, а сам Казимир заключает договор с давним врагом урусов – ханом Большой Орды Ахматом. Они желают соединиться и воевать московские земли. Вскоре Ивану понадобятся воины, стоящие под нашими стенами, для обороны своих границ.

– К чему же тогда заключать с урусами мир, если они и так уйдут от Казани? – тихо произнёс хан.

– Они, может, и уйдут сейчас, повелитель, но вскоре разобьют хана Ахмата и Казимира и придут снова, окрепшие в новых битвах. Разве вы не видите, Ибрагим, что князь Иван – это не его бездарный отец князь Васил? Разве вы не видите, как сильна сейчас Московия, а его воины с каждой новой битвой становятся всё крепче и непобедимей! Казанцы слишком долго не воевали, они превратились в мирных земледельцев и ремесленников. И даже ваши карачи больше разбираются в работорговле и тканях, чем в оружии и битвах. Прав старый оглан Ваиз, истинных воинов в Казани всё меньше и меньше, и вашему ханству нужен мир. Добившись мира, вы получите отсрочку и придумаете, как можно защитить ханство от будущих врагов.

– Заключить мир, – в раздумье произнёс хан, – но что потребуют урусы взамен?

– Не думаю, что в неблагоприятно сложившихся для них обстоятельствах они потребуют многого. Мир с Казанью в то время, когда им грозит война от двух сильных противников, будет на руку московскому князю.

Хан Ибрагим приблизился к жене, заглянул в её глаза и медленно поцеловал гладкий лоб:

– Будь по-твоему, дорогая, я завтра с утра соберу диван и вынесу своё решение на обсуждение казанских вельмож.