– Поистине велик Всевышний, вложивший разум в вашу седую голову, – промолвил бек Шептяк, обращаясь к сотнику Гали.

Кошёва, которую люди сотника приготовили по его указу, была обшита медвежьими полостями и не пропускала холода. Сотник постарался на славу, по его указу возок даже изнутри выложили меховыми покрывалами. В этом уютном утеплённом коробе ханум Нурсолтан предстояло отправиться в обратный путь. Бек Шептяк полюбовался работой сотника Гали и, шагнув к нему, ободряюще похлопал по плечу:

– Славный оглан, вы вовремя поняли, на чью сторону следует стать. Вы видели, как велик был гнев хана, когда он нашёл младшую жену в этом разваливающемся доме. А если бы он нашёл её в той комнате, куда вы поселили госпожу, вас уже не было бы в живых. Благословение Аллаху, что ваши уши умеют слушать, а голова быстро соображать! Но советую пока не попадаться повелителю на глаза, пусть неприятные воспоминания покинут нашего господина.

Бек Шептяк был доволен завершением своей миссии. Отправляясь несколько дней назад из этого забытого Аллахом места, он сомневался в успехе и мысленно был готов подставить седую голову под острый топор ханского палача. Но Милостивый и Милосердный Аллах распорядился иначе. Весть о беременности Нурсолтан хан Ибрагим воспринял как прощение, о каком молила строптивая супруга. Его не остановили ни государственные заботы, ни гордость и достоинство повелителя. Как влюблённый юноша, забывший обо всём, кроме глаз любимой, спешил Ибрагим к месту ссылки Нурсолтан. Спешил так, словно она томилась в замке страшного дива, а он был прекрасным принцем, готовым освободить её и склониться у ног гордой девы. «Победителей не судят, моя прекрасная пери, победителям достаётся и власть, и богатство, и прекрасная женщина!»

Бек отошёл в сторону, пропуская служанок с ворохом меховых покрывал, которые они разложили по углам кошевы. На крыльце появилась высокая фигура повелителя, и все торопливо засуетились под его грозным взглядом. Хан Ибрагим нёс на руках закутанную в соболью шубу ханум. И в его бережных осторожных движениях угадывалась ревность собственника, завладевшего, наконец, своим сокровищем. Устроив госпожу в возке, повелитель, подобно заботливой няньке, сам проследил, чтобы служанки уложили под ноги Нурсолтан нагретые в печи камни, и лишь после этого позволил запахнуть плотный полог.

На коня Ибрагим взлетел легко и красиво, как будто и не было трёхдневного тяжёлого пути. Махнул рукой и первым направил коня на лесную тропу.

На пятый день месяца зуль-хиджа[62] хан Ибрагим въехал в ворота столицы, встретившей его паническим возбуждением. Час назад с северо-западной границы ханства прибыл гонец от черемисских князей. Русские рати прошли через заснеженные леса и напали на земли черемисов.

Улу-карачи уже собрал срочное заседание дивана, и хан Ибрагим прошёл на совет, успев лишь снять с плеч дорожный плащ. Гонец, молодой измождённый черемис, обвёл тревожными глазами сумрачно-молчаливых вельмож.

– Они идут через наши селения и всё выжигают на своём пути! Убивают мужчин, а детей и женщин уводят в плен. – Гонец торопливо сглотнул застрявший в горле комок и сдавленным голосом добавил: – Людей у них несметно много, наши князья молят вас о помощи.

– Сколько сабель у нас наготове? – спросил хан Ибрагим улу-карачи.

Ахмед-Ширин покосился на огланов, сидевших обособленной кучкой:

– По моим подсчётам казанский гарнизон из тысячи сабель и ещё две тысячи казаков на воинском постое в Кураишевой слободе.

– Это мало, – хан резко подскочил со своего места, прошёлся по ряду вельмож, остановился перед карачи из рода Барынов. – А где ваши воины, уважаемый эмир Мансур? Мне помнится, в последний раз вы выставили пять тысяч сабель, и из них три тысячи конных воинов.

Карачи Мансур-Барын опустил голову. А хан уже спешил к другому владетелю родовых земель:

– А куда подевались ваши башибузуки, эмир Ахмат из рода могущественных Аргынов? В бою вашим воинам не было равных! Вам не стоит мне отвечать.

Хан обвёл притихших членов дивана ледяным взглядом:

– Вам жаль вашей казны, и вы распустили воинов, чтобы не содержать их! Вы – беспечны и безрассудны, раз решили, что князь урусов отступится от нас. Нет! Этот молодой волк накопил достаточно сил и злобы, и мы отныне не должны мирно почивать на подушках, как это было при моём отце. Я хочу увидеть настоящих воинов, какими были ваши предки! Их сабли никогда не ржавели в ножнах, их душа была счастлива, когда они отправлялись на славную битву. И мы пойдём на неверных и объявим им священную войну джихад! Аллах акбар!

– Аллах акбар! – подхватили члены дивана, поднимаясь со своих мест.

С этого часа хан Ибрагим с головой ушёл в подготовку к войне. Собирались и вооружались отряды казанцев на отражение московских воинов, шедших по черемисской земле. Одновременно столица и предместья готовились к обороне на случай прорыва русских войск к Казани. Повелитель почти не спал, все дни проводил с воинами в ханских мастерских, где раскрывались склады с оружием, кольчугами, сёдлами и упряжью. Поздним вечером огланы, карачи и военные советники собирались в Малом Круглом зале и докладывали хану о готовности воинов и города к войне на этот час. От Ибрагима не ускользала любая мелочь, молодой хан свирепел, если его распоряжения и приказы, розданные накануне, не исполнялись в срок. Не один военачальник в то тревожное время почувствовал на своей шкуре силу гнева повелителя.

К концу третьего дня казанское войско, насчитывающее десять тысяч всадников и двадцать пять тысяч пеших воинов, было готово направиться в черемисские земли. Для обороны столицы в городе оставался усиленный казанский гарнизон в две тысячи сабель. Было приказано в случае опасности открыть склады с оружием для горожан, для всех, кто мог держать в руках лук и стрелы. По подсчётам вельмож в городе можно было набрать ещё до десяти тысяч воинов.

Ранним утром войско покинуло Казань и направилось к Алату, где предполагалось встретить врага. Тревога и сомнения терзали молодого повелителя всю ночь накануне выступления. Ибрагим знал, какая сила таилась на огромных территориях Казанского ханства, которое простирало свои владения на северо-востоке до Уральских гор, на юге – до границ Большой Орды хана Ахмата, на западе – подходившим к русскому форпосту – городу Мурому. С этих земель, подняв все подвластные казанскому хану народы, можно было набрать до двухсот тысяч воинов, а ему приходилось довольствоваться тридцатью пятью тысячами казаками, собранными на скорую руку. К тому же гарнизон, оставляемый в Казани, был непростительно мал. Страшно и представить, что могло случиться со столицей, окажись у стен города несметная рать врага. Тогда Казань могла бы уповать лишь на милость Всевышнего и крепость стен, защищённых пушками.

Лишь когда забрезжило серое сумрачное утро, повелитель, выйдя в полном боевом вооружении на крыльцо, вспомнил, что он не попрощался с семьёй. На женской половине оставались его дети и жёны, и среди них Нурсолтан. Хан Ибрагим поднял глаза к тёмным окнам гарема. Нурсолтан придётся подождать, когда он снова будет готов к нежности и ласкам. Сейчас же его ожесточённое сердце требовало лишь мести и крови. Таков был этот суровый мир. Когда начинали говорить пушки, умолкала любовь. В предстоящих кровавых битвах и сражениях хан не желал думать о тех, кто мог сделать его слабым и ранимым. Там за чертой войны, в прошлой мирной жизни оставалась женщина, которую он так любил, и воспоминания о ней должны были вернуться, когда его воины въедут в столицу, как победители.

Казанская рать выступила из ворот Казани, провожаемая молчаливыми горожанами. Несмотря на раннее, морозное утро, казанцы вышли проводить повелителя. Многие вышли вслед за воинами из ворот города и так и шли следом, оплакивали в душе своей тех, кому не суждено было вернуться назад. Как долго не воевала Казань, как долго она не теряла своих сыновей!

После трёхчасового перехода растянувшуюся по зимней дороге колонну встретил гонец. По его донесению по берегу Итиля к столице двигались две русские рати, по численности и мощи они превышали войско, напавшее на черемисов. В ту минуту хан Ибрагим впервые испытал страх. Страх перед нашествием сильного и коварного врага, который обложил его войско, как опытный охотник, поджидавший в засаде матёрого волка. Здесь же, в чистом поле был проведён срочный военный совет. Решено было, что повелитель со своими башибузуками вернётся в Казань и наберёт новое войско. А эмир Мансур-Барын возглавит оставшихся воинов и направит их по Итилю навстречу русским ратям, о которых сообщил гонец.

К полуденной молитве хан Ибрагим уже вернулся в город, взбудораженный новыми вестями. Страх и ужас владели местными жителями. Многие собирали самое ценное из своих пожитков, брали жён, детей и направлялись в крепость. На кремлёвских площадях жгли большие костры, у которых грелись несчастные казанцы, они предпочитали провести морозную ночь на улице, чем отправиться спать в свои ненадёжные дома в неукреплённом посаде. Город жил слухами, и только объезжавшие днём и ночью дозоры ханских башибузуков и казаков местного гарнизона могли предотвратить панику, которая царила в сердцах каждого. Повелителем был дан строжайший приказ подавлять беспорядки в самом зародыше и бросать паникёров в зиндан. Когда несколько смутьянов, разжигавших толпу, были отправлены в мрачное подземелье, горожане притихли.

Вскоре, словно очнувшись, к людям на улицы стало выходить духовенство. Шейхи и имамы призывали толпу к публичным молитвам во имя спасения города и ханства от нашествия неверных. А казанский сеид объявил о подготовке к джихаду – священной войне с неверными:

– Настал священный месяц мухаррам, – вещал благочестивый потомок пророка[63], – в этот месяц, о правоверные, нам воспрещается вести войны. Но когда враг у наших ворот, когда копыта его коней топчут нашу землю, отменяются запреты на применение оружия. Я призываю вас, правоверные, точите свои клинки, готовьте своих коней, враг близок, и с именем Аллаха Всемогущего мы встретим и поразим кяфиров[64]! Аллах Акбар!

– Аллах акбар!!! – подхватывал многоголосый хор.

И страх отходил, он отпускал души, метущиеся в неизвестности, и люди уже знали, что им делать, и они знали, что их Всевышний с ними. И светлели лица, и мужчины расправляли плечи! Вперёд на джихад! Вперёд во имя Аллаха!