Серебристый снег искрился на солнце, слепил глаза белоснежным простором. Нурсолтан вздохнула. «Ах, если бы она вечно могла смотреть на эти холмы и луга, дремавшие под толстым зимним покрывалом!» Но взгляд её невольно возвращался туда, где на утоптанном конскими копытами поле гарцевал повелитель с лучшей сотней своих башибузуков. Нурсолтан восседала на специально сколоченном возвышении, его устелили коврами и богатыми мехами. Целые вороха рыжих лисиц, тёмно-каштановых куниц и бобров покрывали ноги госпожи. Хан не первый раз брал её с собой полюбоваться на удаль и сноровку его воинов, а заодно и самому показать ханум джигитовку, какой Ибрагим владел безупречно. Первая жена повелителя – Фатима никогда не приглашалась на прогулку. Казалось, Ибрагим все эти месяцы жил только одним: ежедневными встречами с младшей женой.

Опасность, какую представляли собой рати московского князя, миновала. Зимний поход трёх русских войск закончился незначительными стычками. Ратники так и не дошли до Казани, повернули своих коней назад. Причиной тому оказалась погода. В те дни установились такие жесточайшие морозы, когда даже птица падала на лету, замерзая. У русских воевод не оставалось выбора, и они поспешили к своим границам. Путь их лежал по разорённой ими же местности, и русские потеряли больше людей замёрзшими и скончавшимися от болезней, чем в военных действиях. До наступления устойчивой весны врага можно было не ожидать, и хан Ибрагим приказал готовиться к ответному удару.

Нурсолтан послышались стоны и крики, она с трудом повернулась в своих громоздких одеждах и обнаружила десяток босоногих, едва прикрытых лохмотьями пленников. Двое конных казаков подгоняли пленных щелчками и ударами толстых плетей. Нурсолтан отчётливо виделось, как удары эти оставляли багровые полосы на коже мужчин, и она невольно отвела глаза от страшного зрелища.

Один из пленников, который бежал позади всех и принимал на свою долю самое большое количество ударов и изрядной порции брани, вдруг остановился перед помостом, где восседала ханум. Охрана и глазом не успела моргнуть, как пленник, – откуда и силы взялись, – вскочил на ступени помоста и рухнул в глубоком поклоне перед госпожой. К её удивлению урус заговорил на татарском языке, лишь слегка коверкая слова и величая её непривычным для слуха титулом:

– Княгиня! Пощады прошу и живота![65] Не сгубите понапрасну невинную душу.

Пленник вскинул на Нурсолтан полные безумной мольбы глаза, протянул крепко связанные, перетёртые до крови руки. В испуге разглядывая его лицо, она обнаружила, что пленник совсем юн, едва ли ему минуло семнадцать лет. Но большего разглядеть ей не удалось. Очнувшаяся охрана навалилась на дерзкого, поволокла его вслед за другими товарищами по несчастью, нещадно награждая по пути тычками и пинками. Нурсолтан почувствовала, как от волнения у неё вдруг пересохло в горле. Она не обратила внимания, что соболья шуба сползала с плеч, поднялась со своего места. Ханум не сводила напряжённого взгляда с того, что происходило сейчас на поле.

Отделив от пленных несколько человек, казаки погнали их по вытоптанному снегу, расставили друг от друга на расстоянии полёта стрелы. А на том конце поля хан Ибрагим уже гарцевал на горячем жеребце. Как в медленном сне, перед затуманившимся взором ханум Ибрагим ринулся вперёд. Высоко взлетела ханская сабля, дамасский клинок сверкнул на солнце, подобно молнии и опустился резко вниз. По снегу, словно игрушечная, полетела человеческая голова, и упало обезглавленное тело на белоснежное покрывало земли. Повелитель помчался дальше, приближаясь к другому, побежавшему и охваченному ужасом только что увиденного пленнику. Снова взмах сабли и резкий удар.

– Ах! – Нурсолтан закрыла глаза руками и в бесчувствии упала на меховые покрывала, словно не русского пленного, а её настиг удар острого клинка. Обеспокоенные служанки кинулись к своей госпоже, принялись звать бека Шептяка, наблюдавшего за развлечениями хана. Бек склонился над ханум, и она, с трудом открыв глаза и оторвав лицо от спасительной темноты, прошептала:

– Попросите повелителя… хочу уехать… я очень плохо себя чувствую.

Бек понимающе кивнул и направился к своему коню. На поле уже пять обезглавленных трупов выделялись яркими кровавыми пятнами на снегу. Казаки плетями подгоняли оставшихся пятерых, босоногие пленные пытались на ходу креститься связанными руками, чем вызывали ещё большую ярость своих палачей.

– Бек Шептяк! – Крик ханум остановил старого дипломата. – Скажите хану, что я прошу подарить мне пленника. Того юношу, который говорил со мной. Поезжайте же быстрей!

Но повелитель и сам уже направлял коня в сторону спешившего к нему бека:

– Что-то случилось с ханум?

– Светлейший хан, госпожа просит вашего разрешения удалиться во дворец.

– Во дворец? Но мы только что приехали сюда! Хочу, чтобы мой будущий сын глазами матери посмотрел, как я расправляюсь со своими врагами! Пусть он знает, что осмелившиеся напасть на наши земли не будут знать пощады, моя сабля, как карающий меч Аллаха, повергнет всякого кяфира в пучину вечного ада!

Бек тяжело вздохнул, прервав этим вздохом излияния разгорячённого хана:

– Вы не согласны со мной, бек?

– Разве я осмелюсь, повелитель? Я ваш верный раб и воспринимаю каждое ваше слово, как жемчужину мудрости, подаренную мне судьбой. Но ханум, мой господин…

– Что ханум? Договаривайте, бек, я уже устал от ваших вечных хитросплетений!

– Ханум, повелитель, всего лишь слабая женщина. К тому же она ожидает ребёнка, и вид крови и смерти навевает на её душу страх. Ханум потеряла сознание, боюсь, эти зрелища уложат её в постель, если не случится ещё более худшее. Разве вы не слышали, – осторожно продолжал бек Шептяк, – что женщины на сносях нередко теряли свой плод при виде чужой смерти.

Ибрагим задумался, с тревогой поглядывая в сторону ханум.

– Хорошо, я сам поговорю с госпожой, – наконец, решил он. За ханом следом направил своего коня и бек Шептяк:

– У госпожи была к вам ещё одна просьба. Маленький каприз, который вам ничего не стоит исполнить, повелитель!

– Что за просьба? – не поворачивая головы спросил Ибрагим.

– Она попросила подарить ей пленника. Мальчишку, который наверно и сабли в руках не удержит.

Хан обернулся, пристально взглянув в глаза бека:

– Пощадить нашего врага! Странный каприз для ханум, чьи подданные, по вине урусов потеряли столько человеческих жизней!

– Вам решать, повелитель, – опуская голову, пробормотал бек.

Хан остановился у помоста, соскочил с коня, бросив поводья подоспевшему нукеру. Нурсолтан с помощью служанок поднялась на ноги, склонилась в поклоне перед своим господином. Хан сам, взяв её за плечи, заставил выпрямиться, с тревогой вгляделся в бледное лицо.

– Я и в самом деле напугал тебя, любовь моя? – тихо шепнул он ей.

Губы Нурсолтан невольно задрожали, руки мужа, которые так заботливо держали её сейчас, эти руки ещё несколько минут назад, безжалостно вскидывали вверх сверкающий клинок. Она опустила глаза, но и они наткнулись на богатые, с ярко расшитыми задниками, ичиги мужа, забрызганные кровью. Она отчаянно затрясла головой, и хану пришлось прижать жену к себе, чтобы унять её дрожь:

– Не бойся, любимая, я сейчас же распоряжусь отправить тебя домой. Тебе надо отдохнуть. А вечером велю созвать самых лучших музыкантов, певцов. Мы устроим небольшой туй, и я сотру этот ужас в твоих глазах.

Он нежно поцеловал гладкий белый лоб женщины и капризный чёрный завиток волос, выбившийся из-под обрамлённой соболем такьи[66].

– И ещё, моя дорогая, прошу тебя, захвати с собой этого урусского мальчишку, которого тебе вздумалось спасать от меня. Теперь он твой раб.

Словно солнышко вышло из-за туч, такой радостью вдруг сверкнули глаза Нурсолтан:

– О повелитель, благодарю вас!

Она уже спешила к кошеве, отдавая распоряжение беку Шептяку привести к ней пленника, а Ибрагим изумлённо смотрел вслед своей жене: «Ах, как просто, как неожиданно просто можно заслужить твою благодарность, Нурсолтан! Я ни разу ещё не видел, чтобы ты так радовалась моим богатым дарам, чтобы так благодарила за перстень с огромным рубином или сапфировые чулпы, достойные любой царицы мира. Мне, наверно, никогда не понять тебя, Нурсолтан, никогда!»

Он испытал внезапную грусть, когда кошева ханум, сопровождаемая конной охраной, мягко заскользила по снежной колее. И уже не хотелось показывать свою удаль и силу, словно закрылось окошечко, сквозь которое проникал тёплый солнечный луч.

А Нурсолтан со всей строгостью расспрашивала спасённого пленника:

– Как зовут тебя, и где ты обучился нашему языку? Быть может, князь московитов послал тебя соглядатаем на казанские земли?

– Пресветлая княгиня, соглядатаем и наушником я никогда не был, господь спас меня от этого греха. Я с детства воспитан монахами, они меня и обучили грамоте и языкам.

– Если же ты был дервишем, – задумчиво молвила госпожа, – отчего тогда не пожелал принять смерть за веру свою?

– Я только жил у монахов, великая княгиня, а год назад ушёл от них, потому как родители мои померли и оставили трёх младших сестрёнок. Я один был их надежда и опора. Наш господин, князь Семён Романович Ярославский, взял меня к себе за знание грамоты и языков. Я был при нём толмачом. За то князь распорядился кормить моих сестёр и заботиться о них. Я, пресветлая княгиня, и в войске князя исполнял обязанности толмача, а сабли и в руках отродясь не держал!

– Так как же зовут тебя, ты не ответил?

– Так Прохором, великая княгиня, а проще Прошка.

Ханум поморщилась, пытаясь повторить имя пленника, но оставила эту попытку, махнула рукой:

– Если будешь жить при дворе хана, имя тебе дадим другое, и веру придётся переменить. А после будешь обучать меня языку урусов, и когда понадобишься, как толмач, тоже буду тебя призывать.