Когда хану Ибрагиму доложили о прибывшем во дворец беке Шептяке, казанский владыка был немало удивлён смелостью опального вельможи. В ещё большее удивление и замешательство его привела неожиданная просьба старого дипломата о срочной аудиенции.

– Везде, где появляется этот старый лис, попахивает интригами и опасностью, – в задумчивости проговорил молодой хан, наблюдая из потайного окошечка за вышагивающим из угла в угол почтенным беком. – Но чего бояться мне сейчас? Сегодня – я на коне, а бек Шептяк всего лишь мой подданный, которого я без труда могу уничтожить, стоит мне только пожелать.

Хан оторвался от окошечка, чувствуя необычайное волнение в груди. Ему очень хотелось отослать прочь строптивца, попортившего своими интригами немало благородной крови нынешнего казанского господина, но любопытство останавливало его. Что могло заставить такого осторожного дипломата явиться во дворец и просить о срочной аудиенции, в то время когда он находился в глубокой опале и считался едва не личным врагом повелителя. Хан Ибрагим понимал, если он сейчас отошлёт бека прочь, ему никогда не узнать, какие слова принёс Шептяк-бек к подножию его трона. Быть может, он пришёл признать его власть и склониться перед ликом казанского господина? Но для этого не требовалось такой спешки, а достаточно было покорно просить аудиенции в любой назначенный повелителем час и день. Хан устроился на широком сиденье и решительно хлопнул в ладони, вызывая личного нукера, охранявшего вход в приёмную залу.

Верный страж сложил руки на груди и почтительно склонился перед ним в поклоне.

– Вели беку Шептяку войти, я дам ему время говорить, пока бегут песчинки в этих часах, – с этими словами хан Ибрагим перевернул стоявшие на его столе песочные часы. Он знал, что его слова хорошо слышны в коридоре, где дожидался аудиенции бек, и давал понять тому ещё до начала беседы, что не желает слушать опального вельможу слишком долго.

Приглашённый нукером бек возник в проёме дверей неслышной тенью. Почтительно склонившись, старый дипломат тихо произнёс:

– Светлейший хан, речи, с которыми я пришёл к вам, не терпят посторонних ушей, согласны ли вы выслушать их с глазу на глаз?

Хан кивнул нукеру, и когда за стражем захлопнулась дверь, жёстко произнёс:

– Песок в часах бежит, Шептяк-бек, если вы желаете сказать мне нечто важное, вам стоит поспешить!

– Повелитель, речи эти могут уколоть ваш слух, но я не вижу иного пути, дабы донести до вас горькую правду. – Шептяк-бек коротко вздохнул, словно опытный пловец, пускавшийся в тяжёлое плавание, и продолжил свою речь: – Светлейший хан, мои прегрешения перед вами тяжелы, и к ним, признаюсь вам, прибавилось ещё одно. Я тайно посетил имение, где проживает ханум Нурсолтан.

При последних словах бека хан Ибрагим, до того с нарочито скучающим видом просматривающий бумаги, откинул их прочь. Взгляд молодого господина загорелся огнём бешенства, но старый дипломат, казалось, не замечая реакции господина, продолжал:

– Не знаю, повелитель, в чём провинилась ханум перед вами, но я знаю одно, если бы вы желали ей смерти, вы убили бы её, не подвергая слабую женщину таким мучениям.

– Что всё это означает, бек? – холодно произнёс хан, спуская ноги с сиденья. – Ханум Нурсолтан сама пожелала поселиться вдали от столицы, пока её душа перестанет носить траур по давно ушедшему брату моему.

Ибрагим усмехнулся, не сводя холодного, прищуренного взгляда с дипломата:

– О какой смерти вы говорите?

Шептяк-бек печально покачал головой:

– Значит, это сама ханум избрала для себя склеп при жизни. Значит, она желает уйти вслед за своим первым супругом, ибо, мой господин, боюсь, что не пройдёт и месяца, как вы получите весть о кончине младшей жены.

Речь бека прервал резкий стук откинутого сиденья, хан Ибрагим в мгновение ока оказался перед лицом старого дипломата:

– Что ты сказал, сын греха и лжи, что за интригу вы затеяли с Нурсолтан? Если всё это ради того, чтобы я вернул госпожу в Казань, ей достаточно написать мне и просить прощения. Она знает, что я прощу её! – голос хана уже гремел, подобно лавине, сметающей всё на своём пути. – Ничтожная интриганка!!! – Он швырнул об пол песочные часы.

– Мне уйти, повелитель? – смиренно молвил Шептяк-бек. – Время дозволенных речей окончено, хотя в моих перемётных сумах ещё много слов, какие я должен был сказать вам, великий хан.

– Нет!

Ибрагим, скрывая досаду, быстрым шагом прошёлся по комнате, коротко приказал:

– Продолжайте, хочу знать всё, что вы придумали с ханум!

– Мне бы очень хотелось, повелитель, чтобы мои слова были кривы и лживы, – горько промолвил старый бек, – и мой взгляд не видел бы тягостного положения, в каком пребывает несчастная госпожа. Я желал бы, чтобы ханум Нурсолтан была по-прежнему здорова и весела, и чтобы неотвратимый Джабраил не нависал над ней! Уже давно госпожу мучает кашель, она исхудала и похожа на покойницу, вставшую из могилы. Она не пожаловалась ни словом, мой хан, единственно, о чём просила, это передать вам письмо.

– Письмо? – Ибрагим резко остановился перед беком. – Почему же ты так долго болтал здесь, старый лис, почему сразу не вручил мне её письма?!

– Потому, что боюсь, повелитель, в этом письме она ни словом не пожалуется на свою жизнь. А между тем, пока вы решите, прощать вам её или нет, госпожа может угаснуть навсегда, а вместе с ней… О нет, господин, я не вправе говорить, вы должны прочесть об этом сами.

И бек Шептяк, достав свиток из-за пазухи, почтительно поцеловал его и лишь затем вручил в нетерпеливые руки хана. Ибрагим сломал личную печать казанской ханум и развернул свёрнутое в трубочку послание. Белоснежный лист осеняли лишь несколько строк, выведенных слабой рукой: «Если повелитель желает увидеть живым своё дитя, он должен поторопиться».

Он перечитал эти строки несколько раз, с недоумением перевернул лист, ища ещё хотя бы одно слово, но послание не содержало в себе больше ничего.

– Что она хотела сказать своим посланием, Шептяк-бек? – дрожащим голосом спросил хан у не разгибавшего спины дипломата.

Бек поднял на своего господина полные участия глаза:

– Она ждёт ребёнка, мой хан. И только опасение за его жизнь заставили её написать вам.

– Ребёнка? Моего ребёнка?!

Хана захлестнула такая волна радости, какую он не испытывал давно, со времён своего триумфального восхождения на трон. Он уже не думал о том, что Нурсолтан не попросила в письме о прощении, как он того ожидал. Мысль о том, что всемогущий Аллах осенил их союз благословенным плодом, смела прочь всю его подозрительность и обиду. Женщина, ожидавшая от него ребёнка, не могла ненавидеть его, эта женщина, вместившая в себя частицу его самого, становилась полной его собственностью, несмотря ни на что.

Вид бека, с печальным видом взиравшего на его радость, привёл хана в чувство:

– Ты говорил, что она содержится в очень плохих условиях?

– Да, повелитель, боюсь, что ваша радость может омрачиться большим горем, если вскоре вы потеряете и ханум, и вашего не родившегося ребёнка.

Бек мысленно вознёс хвалу Всевышнему, когда по дворцу разнёсся решительный зычный голос хана:

– Срочно готовьте моих башибузуков, я сегодня же выезжаю в Ходжаево, и вызовите во дворец улу-карачи, в моё отсутствие он заменит меня.

– А вы, Шептяк-бек, – повернувшись к старому дипломату, приказал хан, – поедете с нами. И молитесь милосердному Аллаху, ибо ничто не спасёт вас, если в ваших словах содержится хотя бы крупица лжи!

На широкое крыльцо дворца проводить казанского господина сбежались все придворные. Из боязни быть услышанными ханом тихо перешёптывались:

– Куда так неожиданно уезжает повелитель?

– А вы не слышали, он едет за ханум Нурсолтан.

– О Всемогущий Аллах, что же будет с нами, я слышал, русские рати готовы напасть на наши земли, а хану вздумалось отправиться за своей женой. Почему бы не послать за ней доверенных людей, а самому ожидать вестей с границы?

– Ханум Нурсолтан господин не доверит никому, разве вы не знаете, повелитель был влюблён в неё, когда она была ещё женой его брата.

– О, грехи наши, это и слепому было видно. Как он всегда глядел на неё!

– Что толку болтать пустое, кто из мужчин не смотрел на ханум Нурсолтан влюблёнными глазами, никто из нас не видел женщины красивей. Кто из зрячих не возжелал бы её? Такие пери рождаются раз в тысячу лет!

– Тише, тише, повелителю уже подводят коня.

Придворные притихли, подобострастно склонили головы под суровым взглядом хана Ибрагима. А его цепкие тёмные глаза вырвали из толпы круглую фигуру главного евнуха.

– Саттар-ага!

Евнух, как пушинка, слетел со ступеней, и вот он уже у ног хана, восседавшего на любимом белоснежном скакуне. Ибрагим склонился ниже, прищурив глаза, процедил сквозь зубы:

– Если она умрёт, сын прелюбодеяния, я удушу тебя своими руками. Молись, мерзкий паук!

И уже выпрямившись, громко добавил:

– И вы молите Всемогущего Аллаха, Вечного Господина нашего, о здоровье ханум Нурсолтан!

Хан тронул поводья коня, и перед лицом сжавшегося от ужаса евнуха промелькнул тёмно-зелёный кожаный ичиг господина, вдетый в серебряное стремя. Саттар-ага закрыл глаза, словно почувствовал ханский ичиг на своей груди и руки повелителя, сдавившие горло смертельной удавкой. Евнух охнул и бесформенной грудой осел на рыхлый снег, замутившимся взглядом провожая отъезжавших башибузуков хана.