Шептяк-бек отправился в путь ранним морозным утром. Дорога вела его к затерянному на юге ханства имению, туда, где нашла своё пристанище опальная ханум. Белое безмолвие зимней дороги и печальные мысли в голове. Не сразу беку Шептяку удалось узнать, где скрывает хан свою младшую супругу, не сразу он решился отправиться в эту дорогу. «О маленькая госпожа! Какую провинность ты должна была совершить, чтобы гнев мужчины, так сильно любившего и желавшего тебя, обрушился на твою голову с такой жестокостью?» Бек Шептяк хорошо знал имение, куда была сослана Нурсолтан. Места там были дикие, почти безлюдные. Покойный хозяин земель славился своим благочестием. Сутью его жизни было учение суфиев[60], и он предавался ухуду – очищению души от мирской скверны все последние годы своей жизни. Отправившись поклониться святым местам, праведник уже не возвратился назад. За неимением наследников его земли отошли во владения хана, и с тех пор никто не проживал в тех местах. С трудом преодолевая заснеженные дороги, престарелый бек достиг цели своего путешествия только на пятый день.

Имение появилось на лесной дороге неожиданно, словно само шагнуло из заснеженных, могучих деревьев. Потемневший от времени старый дом встретил нежданных гостей скособоченным, нахохлившимся под шапкой снега крыльцом. Шептяк-бек спешился и, бросив поводья подоспевшему слуге, медленно поднялся по скрипучим ступеням. Тяжёлая просевшая от времени дверь пропустила его в полутёмный холл. Не застланная коврами лестница уводила на второй этаж, казавшийся нежилым. В комнатах первого этажа слышались звуки разговора и разносился дразнящий дух готовящейся еды. Шептяк-бек толкнул первую попавшуюся на пути дверь и оказался перед суровым ликом сотника Гали. Но при виде престарелого ханского советника смуглое лицо сотника, продублённое ветрами и морозами, расплылось в добродушной улыбке:

– Ай, Аллах, глазам не верю! Уважаемый бек, какие ветры занесли вас в нашу глушь? Проходите же, уважаемый!

– Привет и благословение, почтенный оглан, – с достоинством отвечал старый дипломат.

Сотник поспешно освободил дубовую скамью, скинув на пол овчинные бешметы, и усадил дорогого гостя. С беком Шептяком Гали был знаком давно, не один раз сопровождал он ханского посланника по опасным и полным лишений дорогам. Теперь, когда радость от первой встречи схлынула, сотник напряжённо пытался угадать цель приезда бека. То, что старый дипломат оказался здесь не по воле случая, Гали понял сразу. Оставалось только решить, приехал ли бек с поручением хана или явился сюда тайно. А пока Гали по-прежнему радушно улыбался, болтал без умолку так, чтобы старый дипломат не заметил, какая внутренняя борьба идёт в его душе:

– Уважаемый бек, вы прибыли прямо к обеду. Дастархана[61] вам не обещаю, но мои казаки приготовили свежую зайчатину и куропаток. Здесь, в лесной глуши, есть свои прелести, если вы погостите в наших краях, то очень скоро поймёте это.

Сотник разбавлял свою речь пустыми словами, но о главном так и не осмелился спросить. Надеясь, что умудрённый жизнью бек сам всё скажет, спросил:

– Надолго ли вы к нам, уважаемый?

Но надежда растаяла от уклончивых слов Шептяк-бека.

– Я останусь у вас столько, сколько будет угодно Аллаху.

Обед удался на славу, и всю трапезу старые знакомцы вспоминали о давно прошедших временах, где они были ещё молоды, а ханство не потрясали перемены, вносящие в душу людей неуверенность в завтрашнем дне. Наконец сотник поднялся со своего места и отдал распоряжение устроить людей бека на ночлег.

– Моим казакам придётся потесниться, здесь полно комнат, но все они – пристанище пыли и мышей. Мы кое-что успели подлатать, пока не наступили холода, но дом так стар, что иногда мне кажется, он погребёт нас под своими развалинами.

– А где же разместилась ханум? – тихо спросил Шептяк-бек.

Сотник Гали замер, прищурил и без того узкие глаза.

– Госпожа живёт на втором этаже, – нехотя ответил он, – но второй этаж совсем непригоден для жизни.

– Как же ханум Нурсолтан живёт там?

Сотник отвёл глаза:

– Таковы распоряжения хана, бек Шептяк, и если вы прибыли сюда, должны были знать об этом. Ведь вы приехали по распоряжению хана?

Гали, наконец, осмелился взглянуть в глаза бека. Старый дипломат медленно покачал головой:

– Нет, хан ничего не знает о моём визите к ханум.

Он полез за пазуху и вынул кожаный мешочек, туго набитый монетами:

– Я думаю, этот кошель поможет забыть вам, мой дорогой Гали, о том, что я здесь был.

– Но хан Ибрагим… повелитель…

Сотник в замешательстве глядел на заблестевшие монеты, которые бек одним движением высыпал на стол.

– Повелитель любит Нурсолтан-ханум, и он очень скоро простит её, а простит ли ханум ваше жестокое обращение с ней, зависит только от вас, уважаемый оглан.

– Хорошо, – сдавленным голосом произнёс Гали, – что вы хотите от меня?

– Проводите меня к ханум, – ровным голосом проговорил Шептяк-бек, искусно скрывая радость, вспыхнувшую в сердце. То, что он считал почти невозможным, получилось, и верный пёс хана Ибрагима склонился перед его дипломатическим умом и изворотливостью.

Сотник зажёг свечу и, не глядя на бека, пробормотал:

– Следуйте за мной, господин.

Мужчины поднялись по старой расшатанной лестнице, и вскоре бек оказался в покоях ханум. Если бы молния ударила сейчас дипломата, он не был бы так сильно поражён. Он стоял посреди убогой комнаты, где из всех щелей и дыр свистел холодный ветер. Через открывшуюся в потолке дыру на пол, медленно кружась, падали снежинки, тая, они образовывали грязную лужицу. Неуклюжая печь в углу чадила, и копоть уже легла заметным слоем на стены помещения. Рядом с печью на грубо сколоченном топчане лежала женщина, закутанная в шубы и меховые одеяла. Не веря глазам, он шагнул к ней:

– Ханум?

Она открыла свои незабываемые глаза, и только по ним он узнал Нурсолтан. Женщина приподнялась со своего ложа, но надсадный кашель вновь откинул её на подушки.

Чувствуя, как гнев ледяной рукой стиснул его сердце, Шептяк-бек обернулся к сотнику, притихшему за его спиной:

– Вам было приказано убить ханум? – стиснув зубы, спросил он оглана.

Сотник испуганно затряс головой:

– Нет, господин.

– Тогда немедленно принесите горячего отвара с мёдом и приготовьте ханум комнату внизу, или я сам удавлю вас ещё до того, как это прикажет сделать хан!

Всю ночь бек провёл у кровати больной, а наутро Нурсолтан коснулась руки задремавшего старика.

– Я так рада вас видеть, бек Шептяк. Не знала, с кем мне отправить письмо хану Ибрагиму, теперь я вижу, сам Всевышний прислал мне вас.

Бек опустился на колени перед ложем госпожи, сжал хрупкую слабую ладонь в своих руках:

– Могу я узнать, что за письмо вы хотите отправить, госпожа, не вызовет ли его содержание ещё больший гнев повелителя?

Она слабо улыбнулась:

– Я думаю, это совсем не то, что ожидает хан от меня, и я не знаю, как он отнесётся к моей вести.

Она вздохнула, устало прикрыла глаза:

– Мы стали ещё большими врагами с Ибрагимом, чем были прежде. Но он, наш ребёнок, в этом не виноват.

– Ребёнок? Я не ослышался, госпожа? – осторожно переспросил бек Шептяк.

– О нет! Вы не ослышались и это не бред больной. Я жду от хана Ибрагима ребёнка. Дитя, что я ношу под сердцем, плод той ночи, той ужасной ночи. – Нурсолтан закрыла лицо руками, словно стыдилась показать свои слёзы, а может, и нечто другое, что он мог разглядеть в её глазах.

– Вы исполните мою просьбу? – сквозь стиснутые ладони глухо спросила она.

– Да, моя госпожа, – отвечал бек.

– Тогда возьмите письмо, оно у моей прислужницы, и оставьте меня, я хочу спать.

Бек поклонился и медленно вышел из комнаты. Но только он закрыл двери, как из комнаты послышались глухие звуки рыдания. И он замер, поражённый в самое сердце безысходностью её горя. «О, ханум! Что же случилось с моей маленькой девочкой, что же сделал с тобой хан Ибрагим, раз ты так горько плачешь, надрывая своё мужественное сердечко? О, моя ханум!»