Вместе с осенней листвой и первыми холодными дождями в ханство прибыли вести из Касимова. Мать хана Ибрагима предупреждала сына о готовившемся нападении на казанские земли. Письмо матери содержало тревожные нотки, и каждое слово, начертанное на китайской бумаге, говорило о том, что тревога эта нешуточная.

«Любимый сын, – писала Камал-ханум, – мой муж, хан Касим, человек нерешительный и недалёкого ума. Но он водит дружбу с князем урусов Иваном. Этой зимой мой муж гостил в Москве, и мне доподлинно стало известно, что князь Иван подталкивал хана Касима потребовать казанского наследства. Сейчас же, когда стало известно о твоём воцарении на троне Казани, урусский князь открыто заговорил о войне с Казанским ханством. Теперь хан Касим проживает во Владимире и собирает там тысячи, чтобы вскоре направить свои войска на казанцев. Остерегайся, мой сын, ненужных советов, собирай воинов со всей земли Казанской и готовься отразить коварного врага. Молю Аллаха Всемогущего помочь тебе в твоём правом деле. Аминь».

Камал-ханум не знала самого важного. Осенью, этого столь несчастливого для казанцев года, когда они в течение полугода потеряли двух своих ханов из великой династии чингизидов, казанцам предстояло испытать на себе не только удар касимовских татар. В недрах русских земель зрела и наливалась силой рать великого князя Московского, впервые решившегося напасть на потомков Золотой Орды. В Галиче восседал ярославский князь Семён Романович, готовивший воинские силы для похода на черемисские земли, подвластные Казани и прикрывавшие северо-западные окраины ханства. Муромским и Нижегородским полкам от великого князя Ивана III поступил приказ готовить удар по Волге, продвигаться к Казани и одновременно отвлекать силы казанцев от войска Семёна Ярославского. Во Владимире сидел сам великий князь Иван, стягивал свою рать на главный русский форпост, откуда планировалось нанести мощный удар для отражения возможного нашествия казанцев. Вместе с князем Иваном во Владимире находился и хан Касим, изнывающий от желания захватить удел своего отца хана Улу-Мухаммада. Ему и поручил великий князь право первым испробовать силу оружия казанцев.

Хан Ибрагим, предупреждённый своей матерью, спешно стягивал отряды казаков к столице. Во главе с карачи, беками и мурзами к Казани двигались тысячи вооружённых всадников, готовых встретить коварного врага. Тем, кто ещё стоял в своих убеждениях за хана Касима, пришлось укрыться в Ногаях, опасаясь гнева непредсказуемого Ибрагима. В городе прибавилось работы кузнецам, ковавшим сабли, кольчуги, наконечники для стрел. Из ханских амбаров выкатывались бочки с зельем, крепостные стены ощерились грозными жерлами пушек. На окраины ханства были высланы дозорные отряды казаков, которые должны были предупредить казанцев о приближении врага. Казань, не воевавшая двадцать лет, замирала от предчувствия великих потрясений.

Казалось, хану Ибрагиму в эти суровые дни некогда было подумать о своих семейных делах. Так думалось и ханум Нурсолтан, когда срок её вдовства подошёл к концу. Но госпожа напрасно надеялась, что хан Ибрагим забудет о своём желании соединиться с ней в браке. Он не стал откладывать бракосочетания, назначенного на начало октября. В тот неотвратимый день казанский сеид произнёс ритуальные слова, и Нурсолтан стала женой хана Ибрагима.

А вслед за церемонией никаха настала ночь, о которой хан Ибрагим мечтал долгие месяцы. Ночь, распахнувшая дверь его покоев и впустившая в комнату, освещённую колеблющимися язычками светильников, женщину, которую он желал больше всего на свете. Он смотрел на неё, как на чудо, явившееся перед ним среди тревог последних дней, среди лязга оружия и бессонных ночей, посвящённых подготовке обороны столицы.

Нурсолтан, закутанная в тонкие покрывала, не упала, как полагалось, к нему в ноги. Она даже не шевельнулась, не сдвинулась ни на шаг от захлопнувшихся дверей. Он сам шагнул ей навстречу, словно спешил убедиться, что женщина, появившаяся в эту ночь на его пороге, не видение, не мираж и не плод его разыгравшегося воображения. Нащупав прохладные ладони жены, Ибрагим потянул её к себе:

– Иди ко мне, Нурсолтан, я согрею тебя, любимая!

Она задрожала, когда нетерпеливые мужские руки стали срывать шёлковые покровы, ломая драгоценные застёжки. Ибрагиму больше всего хотелось превратить их первую ночь в упоительную, любовную игру, длящуюся до рассвета, но его нетерпение взяло верх над рассудком. Он остановился, лишь когда молодая женщина осталась в лёгких шароварах, затянутых кокетливым серебряным пояском. Расшитый сверкающими узорами лиф не скрывал соблазнительные полукружия грудей. Пожирая глазами столь долго не доступную его взору картину, Ибрагим в восхищении прошептал:

– Так мне не привиделась твоя сияющая красота. Всевышний создал женщину, подобную совершенной жемчужине, и даровал эту красоту мне. – Хан притянул жену к себе, заглянул в сапфировую синь глаз: – Всемилостивый Аллах дал мне тебя в награду за моё долготерпение. Вот увидишь, любимая, наш союз принесёт прекрасные плоды, у нас родятся дети, которых Всевышний не дал моему брату Халилю. Давай забудем все наши ссоры и разногласия. Этой ночью я хочу насладиться тобой, и между нами не будет стоять ни Халиль и никто другой! В эту ночь мы забудем, что враг приближается к Казани. В эту ночь я не хочу думать ни о чём, кроме тебя, любовь моя!

Ибрагим припал горячими губами к нежной шее женщины, туда, где испуганно билась голубая жилка. Его губы заскользили по изгибам изумительной шеи, опустились к полукружиям упругой груди, высвобождая их из шёлкового плена лифа. Он задыхался от страсти, разгоравшейся в его теле подобно пожару, сжигавшему душу дотла. Он жил в эти мгновения только ощущениями своих губ и рук, в одном восхитительном упоении наслаждаясь близостью мечты, ощущая себя полубогом, державшим в своих руках богиню. Он не видел её мучительно стиснутых рук, которые рвались оттолкнуть его прочь. Он не замечал её искусанных губ, с трудом сдерживающих протестующий крик. Ибрагим упивался своей властью над этим восхитительным телом, ждал момента, когда она затрепещет от страсти в его руках, когда запросит, как о милости, касаться его, целовать и умирать от желания в крепких объятиях. Он с трудом сдерживал свою горевшую плоть, а женское тело всё не откликалось на ласки, которые становились всё откровенней. Ибрагим опустился на колени, его руки неуловимым движением сдёрнули поясок с шаровар, извлекая, как жемчужину из раковины, ослепительную наготу женщины. Нурсолтан вздрогнула, непроизвольным движением попыталась прикрыть тело от жадного взора мужчины. А Ибрагим, не желая более ждать, поднял её на руки и понёс к ложу, готовому принять супругов. Но лишь только спина Нурсолтан коснулась прохладного покрывала из хан-атласа, а тяжёлое тело мужчины навалилось на неё, женщина закричала. В отчаянном этом крике был протест их союзу, зревший в глубинах её сознания с того самого дня, когда Ибрагим отказал ей в браке с крымским солтаном. Протест, вылившийся в горячую лаву ненависти, которую она не в силах была остановить. И этот яростный протестующий крик и одно только слово «не-ет!», отдающееся громкоголосым эхом под сводами ханских покоев, отрезвили молодого хана. С недоумением Ибрагим смотрел на искажённое лицо жены. Взгляд её синих глаз, пылающих ненавистью и отвращением, сказал ему больше всех слов, какие она только могла произнести. Хан, медленно поднявшись на ноги, наблюдал, как женщина торопливо запахивается в покрывало, решительно сдёрнутого с ложа.

– Что случилось, Нурсолтан? – его голос был тих, но во взгляде закипал гнев. – Или вы желаете отказать в близости мужчине, с которым вас сегодня соединили в законном браке? Или же вновь вспомнили о своём Менгли?

Она молчала, не пряча своих глаз. Хрупкая маленькая женщина, непреклонная в своём молчаливом презрении.

– Отвечай, когда с тобой говорит твой господин! – взревел он.

Она вскинула подбородок, словно движением этим прибавляя себе смелости:

– Вы сами, Ибрагим, решили вопрос о нашем браке, сеид даже не спросил моего согласия на этот союз. Вы женились на бесплотной женщине, хан, вы женились на одном имени! Вы желали назвать своей женой вдову своего старшего брата, я зовусь вашей женой, а большего я вам дать не могу.

Ибрагим ринулся к ней, откинул ногой столик, оказавшийся между ними. Он вцепился в плечи женщины, не отступившей перед ним:

– Так ты не желаешь делить со мной ложе, Нурсолтан, ты ещё мечтаешь оказаться женой своего Менгли? Отвечай!

Ибрагим был похож на раненого зверя, из груди которого вырывались бессвязные крики, а глаза наливались кровью. Он несколько раз с силой тряхнул Нурсолтан за плечи и, не помня себя, с размаху ударил по этому непреклонному лицу. Удар откинул женщину на пол, заставив её вскрикнуть от боли. Но этот крик только разжёг ярость хана.

– Ты не желала, чтобы я подарил тебе свою любовь, тогда ты получишь то, чего заслуживаешь! Я возьму тебя, как берут женщин на поле битвы. Ты никогда не видела этого, высокородная ханум, но теперь ощутишь на себе. И ты почувствуешь разницу, Нурсолтан, ты увидишь её!

Не сводя с жены тяжёлого взгляда, Ибрагим скинул халат и шагнул к ней. Это был уже не тот мужчина, что так страстно и нежно ласкал Нурсолтан несколько минут назад. Заломив руки отчаянно сопротивляющейся женщины, он навалился на неё, впился в губы поцелуем скорее похожим на укус. Он брал женское тело приступом, вымещая на беспомощной плоти ожесточение отвергнутого мужчины. А когда всё было кончено, с трудом поднялся на ноги.

– Убирайся! – Он швырнул женщине охапку одежд. – Красоту тебе даровал Иблис, а душа твоя подобна изъеденному червями плоду. Убирайся, пока я не убил тебя, Нурсолтан. Я не желаю брать грех смертоубийства на душу из-за такой лживой и ничтожной женщины, как ты!

Ибрагим наблюдал, как она с трудом сдерживала слёзы, дрожащими руками пыталась укрепить сломанные застёжки. Он ждал, что она попросит о пощаде. Он уже видел, как Нурсолтан склоняется к его ногам, вымаливая прощения. И он простит её, простит, как только искусанные им, кровоточащие губы произнесут хоть одно из тех слов, что он так жаждал услышать от неё. Но она шла к дверям, стыдливо пряча под покрывалами свои синяки, и не желала молить о прощении.

– Нурсолтан! – Стон, сорвавшийся с губ Ибрагима, остановил её у дверей. Она замешкалась лишь на секунду и вновь протянула руку к двери.

– Нет! – Он одним прыжком покрыл расстояние, разделявшее их, рванул женщину на себя, прижал к широкой груди. Торопливыми, короткими поцелуями Ибрагим покрывал её голову, распущенные волосы, ладони, которые она вырывала из его рук.

– Нурсолтан, любимая, только скажи, прошу, скажи, что всё это неправда. Дай мне поверить, что ты больше не думаешь о солтане Менгли, что постараешься полюбить меня!

Она подняла на него глаза, блеснувшие сухим лихорадочным блеском:

– Хотите правды, повелитель? Я вам её скажу. Я никогда не любила вас, Ибрагим, и никогда не полюблю, потому что ненавижу вас!

Нурсолтан даже не ощутила боли, когда он вновь ударил её. А спасительное беспамятство, в которое она провалилась, скрыло обезумевшего от ярости мужчину.