Удивлённый Ибрагим ответил её посланцу, что согласен встретиться с ханум Нурсолтан немедленно. Подавляя в себе внутреннюю дрожь от предчувствия того, что должно было сейчас случиться, солтан Ибрагим стоял посреди ханской приёмной и ожидал женщину, которая для него была олицетворением триумфальной победы в конце тяжёлой и долгой борьбы. Он издалека заслышал шелест её одежд и, сглотнув слюну, шагнул навстречу распахивающимся створкам дверей. Солтан сдержал первый порыв и даже сумел сохранить непроницаемым лицо. Он дождался, когда нукеры с поклоном захлопнут за ханум резные створки. Бронзовые кольца, венчавшие массивные позолоченные ручки дверей, жалобно звякнули, соприкоснувшись с благородным деревом. Ибрагим, расправив плечи, отстранённо разглядывал молодую женщину. Его голос был холоден и звучал ровно, словно он никогда не жаждал встречи с ней:

– Приветствую вас, ханум. Вы удивили меня, Нурсолтан. Больше двух месяцев мне отказывали в приёме, в то время когда, не таясь, вы принимали Шептяк-бека и вашего брата – мангытского мурзу. Вы были несправедливы ко мне, ханум. Поверьте, я, как и вы, скорбел о потере брата и желал разделить горе, но вы решили, что ваш хитроумный бек ближе, чем я. Теперь, когда вам стало известно утреннее решение дивана, вы пришли ко мне. Я только могу догадываться, с чем связан сегодняшний визит. Должно быть, вы, ханум, пришли поздравить меня с победой?

– Я пришла говорить не об этом, солтан, – с трудом выговорила она, поднимая на Ибрагима потемневшие глаза, – но я не могу отрицать, что решение дивана подтолкнуло меня к этой встрече. Дозвольте говорить.

Нурсолтан шагнула к солтану и вдруг, удивив его, опустилась перед ним на колени:

– Я прошу будущего хана о большой милости. Прошу выслушать крымского посла, присланного солтаном Менгли-Гиреем, и передать его просьбу казанскому дивану. Я понимаю, что как женщина совершаю немыслимый, противоречащий нашему шариату поступок, но не вижу иного выхода.

Ибрагим не отрывал взгляда от женщины, стоявшей на коленях у его ног:

– Это не похоже на обычные интриги, которые вы так ловко проводили с уважаемым Шептяк-беком, Нурсолтан. Прежде чем я совершу эту глупость ради вас, хочу знать, что за надобность заставила изгнанного солтана посылать посольство в Казань.

Обтянутый тёмным шёлком калфак склонился ещё ниже:

– Дозвольте промолчать, солтан.

– Вот как, – насмешливо протянул Ибрагим. Он отошёл к окну и оттуда наблюдал за покорно склонённой женской фигуркой. Но за этой показной покорностью – и он видел это ясно – скрывалась несгибаемая воля и упорство. Ему вдруг захотелось сломать щит, которым она отгородилась от него, заставить её быть слабой и беззащитной в его руках. Он не ощутил того момента, когда потерял контроль над своими чувствами и желаниями, метнулся назад и, сатанея от гнева, рывком сильных рук поставил её на ноги. Глаза Нурсолтан вновь оказались перед ним, но в них не было ни страха, ни желания покориться.

– Это непохоже ни на что, драгоценная ханум! Вы приходите ко мне с просьбой, которую сами признаёте немыслимой и неприличной для мусульманской женщины, и желаете, чтобы я исполнил её, не прочитав даже первых строк загадочного крымского послания. Вы считаете, что я настолько слаб перед вашими чарами и не пожелаю прежде добиться правды? Должно быть, вы путаете меня с моим слабовольным братцем. Но мне вы откроете свои тайны, или я не зовусь Ибрагимом! – Он тряхнул женщину за плечи. – Говорите же, Нурсолтан, говорите, что желает сказать дивану солтан Менгли, и какой интерес у вас в этом деле. Это связано с троном Казани? Говорите же!

Держа её за плечи, он сходил с ума от одной только мысли, что она всё ещё недоступна для него. Он не мог властвовать ни над её думами, ни над прекрасным телом. Солтан оттолкнул женщину от себя, пытаясь унять дрожь в руках. Во внезапно вспыхнувшем, яростном желании он был на шаг от того, чтобы взять её силой прямо на полу ханской приёмной. Но он был ещё не хан, а этого тяжкого проступка его будущие подданные могли не простить.

– Уходите, Нурсолтан, если вам нечего больше мне сказать, убирайтесь прочь! – процедил он сквозь стиснутые зубы, ненавидя себя за то, что не мог оторвать взгляда от её бледного лица. В пылу борьбы покрывало, скрывавшее от нескромных глаз точёные черты, упало на пёстрый ковёр, и лицо женщины открылось перед ним.

– Убирайтесь, – добавил он ещё раз, желая совсем другого.

И она вновь удивила его, – презрев свою гордость, во второй раз упала на колени перед ним. По её смертельно бледному, но такому прекрасному лицу, опережая друг друга, потекли прозрачные слезинки:

– Ибрагим, – слова давались ей с трудом, она явно боролась с рыданием, спазмом перехватывающем её горло. – Я расскажу вам всё, но, ради Аллаха, обещайте, что поможете мне, и вам воздастся за добро ваше… Молю вас!

Она смогла справиться с собой, преодолела минутную слабость и заговорила быстро и горячо, спеша выплеснуть разом всё, что накопилось в её сердце:

– Вы напрасно опасаетесь, солтан, это никак не связано с казанским троном. Вы станете главнейшим вельможей Казанского ханства, и я первая признаю ваше право на это! И перед лицом будущего хана хочу открыть свою тайну: я никогда не любила вашего брата. Хан Халиль был для меня другом и союзником. Я никогда не смогла бы полюбить его, потому что моё сердце всегда принадлежало другому мужчине. О, не смотрите на меня так, солтан! Если Всевышнему было бы угодно продлить годы жизни вашего брата до глубокой старости, то я всегда была бы верна ему и ни словом не вспомнила бы о своей любви. Но, солтан, судьбе было угодно оставить меня вдовой, и теперь я смею вопрошать небеса, когда же они соединят меня с любимым человеком. Обещайте стать мне другом на этом пути, но не заставляйте преодолевать женскую скромность и называть имя того, кого я так безумно люблю!

– Аллах Всемогущий, возможно ли это?..

Ошеломлённый Ибрагим не отводил взгляда от сверкающих любовью женских глаз. Мысли одна невероятней другой теснились в его голове: «Она любит!.. Она не смеет назвать его имя! Но кто может быть этим мужчиной, если не я?! Не могу поверить в своё счастье, эта женщина влюблена в меня и, по воле Аллаха, станет моей!»

Но он желал услышать подтверждение своей догадки из уст любимой женщины. Чувствуя, как губы сами собой расплываются в счастливой улыбке, еле слышно спросил:

– Открой мне его имя, тебе не стоит таиться от меня, Нурсолтан…

Женщина поднялась навстречу его протянутым рукам, обрадованная доброжелательным отношением и уверенная, что объятия, в какие принял её солтан, были братскими.

– Это крымский солтан Менгли-Гирей, – звенящим от счастья голосом произнесла она. – Он прислал за мной свадебное посольство!

Словно земля разверзлась под ногами Ибрагима. И он так явно ощутил пропасть, стремительно отделившую их, что невольно отшатнулся назад от этого сияющего любовью и счастьем лица.

– Это невозможно, – его сухой, надтреснутый голос прервал идиллию, царившую в комнате ещё мгновение назад.

Словно солнце зашло за тучу, так исчезла и улыбка с лица молодой женщины.

– Почему? – выдохнула она, не сводя с его лица молящих глаз.

– Это невозможно, – повторил Ибрагим, заставив себя повернуться к ней спиной. Сейчас он не мог видеть её лица, лица той, которая подвергла его самому сильному унижению в жизни – стать отвергнутым. – Вашу судьбу, ханум, решает казанский диван. А диван всегда придерживался обычая наших предков. Вы должны знать, Нурсолтан, по обычаю предков вы станете женой казанского хана.

– Но, солтан, – всё ещё надеясь на чудо, она коснулась рукава его камзола и вызвала нечаянным прикосновением короткую дрожь в мужском теле, – мы же не любим друг друга. Вы можете настоять на том, чтобы диван дал согласие Менгли-Гирею.

Ибрагим молчал, он по-прежнему не оборачивался. И тогда она отступила на шаг от него и вскричала, вложив в слова всё своё отчаяние:

– Зачем вам, Ибрагим, женщина, которая не любит вас?! Которая всю жизнь будет вспоминать о другом мужчине?!

Солтан дёрнулся, словно мгновенный удар молнии пронзил его крупное сильное тело. «Кто сказал, – подумал он, – что слова невесомы, что они – только звук, исчезающий от соприкосновения с воздухом. Нет! Слова могут быть тяжелее смертного груза, они, словно заноза, впиваются нам в сердце! Если Нурсолтан произнесёт ещё раз имя Менгли, я заставлю её проглотить собственный язык!» Обернувшись, он вперил в женщину гневный взгляд тёмных глаз:

– О Нурсолтан, если бы я даже ненавидел вас, даже тогда я не отказался бы от мысли владеть вами. Вы – наследство, которое пришло ко мне вместе с Казанской землёй, и я не откажусь от этого наследства, даже если ваш жалкий неудачник Менгли объявит мне войну. Теперь вы знаете всё! Так идите в свои покои и ждите дня, когда я приду к вам, Нурсолтан. Я могу поклясться в одном: в ту ночь, когда я приду к вам, вы забудете обо всех мужчинах на свете, потому что я, Ибрагим, буду держать вас в своих объятиях! Уходите!

Он шагнул к двери и резко дёрнул за бронзовое кольцо.

Нурсолтан замерла, не в силах сделать шаг. Ещё час назад она была уверена, что сможет убедить Ибрагима отправить её в Литву. Ещё несколько минут назад, когда он так благожелательно был настроен, услышав её тайну, в душе ханум пели птицы. Но всё изменилось в одно мгновение, стоило ей только назвать имя Менгли-Гирея. Что за вражда существовала между двумя солтанами, отчего так изменился Ибрагим? Что двигало братом Халиля, когда он отказывал ей в простом женском счастье – быть рядом с любимым? Ведь он получил всё, чего так страстно желал долгие годы: карачи поднимут его на кошме над своими головами, и он будет властвовать на этой земле. Что же ещё ему нужно? Нурсолтан горестно качнула головой. О! Она понимала! Теперь ему казалась мала власть, доставшаяся от брата, теперь он желал получить всё, чем владел Халиль! «И я войду в его жизнь, как ещё одно доказательство безоговорочной победы!»

Безысходное отчаяние овладело молодой женщиной, ей захотелось зарыдать в голос, так как она плакала в день смерти Халиля. Тогда она прощалась с верным понимающим другом, самым лучшим другом, какого только могла иметь женщина. Теперь же здесь, в этой мрачной приёмной, она навсегда говорила «прощай» своим надеждам и мечтам, своей безумной любви! Судьба вновь жестоко и бесповоротно распорядилась ею, словно кто-то невидимый там, наверху, передвинул шахматную фигурку в угоду своему желанию. Нурсолтан взглянула в распахнутый проём двери. Вот он, мир, который отныне ждёт её – полутёмный, извилистый коридор и непреклонный мужчина с каменным лицом, ожидавший, когда она покинет его приёмную. Как она ненавидела в эти мгновения этого мужчину! И ненависть придала ей силы. Она стиснула зубы, гордо вскинула голову, увенчанную скромным вдовьим калфаком, и шагнула из ханской приёмной. Ощущая звенящую пустоту огромного и жестокого мира, Нурсолтан, как во сне, шла по длинному коридору, давила в себе жгучие слёзы, рвущиеся на свободу. Как заклинание она твердила про себя: «Я больше не буду плакать и умолять! Никто больше не увидит моих слёз! Будь проклята любовь, которая приносит столько страданий! Будь проклята!..»

Она не ощущала на себе горящего взгляда, каким провожал её солтан Ибрагим. Последний раз её развевающиеся одежды мелькнули за дверями, ведущими на женскую половину, и скрылись воздушным облаком, как видение. Ибрагим в бессильной ярости обрушил кулак на резную дубовую дверь, поранил руку до крови. Стражники испуганно взирали на него, но он даже не заметил этого, продолжал крушить всё, что попадалось на его пути в ханской приёмной. Остановился он внезапно, наткнувшись на тонкое покрывало, лежавшее на ковре. Невесомый, как паутина, отрез белоснежной материи ещё хранил едва уловимый аромат своей хозяйки. И Ибрагим, не в силах справиться со своим желанием, приник губами к покрывалу, несколько минут назад касавшемуся лица любимой.

– Будь проклята моя любовь к этой женщине, – как одержимый простонал он, – она наносит мне раны одну больнее другой. Будь она проклята!..

Смятое покрывало, откинутое сильной мужской рукой, в который раз за этот день покорно опустилось на ковёр. А Ибрагим решительным шагом направился к выходу, по пути властно окликая своих нукеров.