Для Москвы начало 1503 года ознаменовалось рядом крупных побед. Удалось отбить у Литвы города Чернигов, Новгород-Северский, Стародуб, Гомель, Брянск и многие другие земли. Русь опять звонила в колокола и праздновала блистательную победу и присоединение православных городов. Иван III провожал со двора литовских послов, подписавших мирный договор от имени великого князя Александра. Послы уезжали понурыми, так и не смогли они добиться возвращения захваченных Русью земель. Московский государь не желал поступаться ничем. Он чувствовал приближение своей кончины, думал о наследстве, какое оставит детям. Двумя годами ранее Иван III переиначил своё решение и всё же переменил наследника великого княжества Московского. Софья Фоминишна хитрой лестью и тонкими интригами добилась ссылки княжича Димитрия и его матери Елены Молдавской, а свой трон государь Московский ныне оставлял сыну старшему – Василию. Иван III женил наследника на княжне Соломонии из древнего и богатого рода Сабуровых. Великая княгиня Софья как устроила судьбу своего первенца, так и потеряла смысл жизни, то, ради чего жила долгие годы. Она сникла, постарела, болезни, до сих пор сдерживаемые силой несгибаемого духа, проснулись в ней. К лету 1503 года великий князь овдовел. К глубокому горю прибавились и неприятности с Крымом. До хана Менгли-Гирея дошли слухи о его пасынке Абдул-Латыфе. По приказу государя бывшего казанского хана держали в заточении. В июле в Москву прибыло письмо-ультиматум, в котором хан Менгли требовал немедленного освобождения Абдул-Латыфа. «Иначе, – грозил крымский владыка, – послам твоим ко мне не ездить, и клятве моей конец». Валиде Нурсолтан просила о том же, только помнила она о своей долгой дружбе с правителями Руси, потому письма её были куда мягче и жалостливее. Материнское сердце исходило печалью и болью, билось в её посланиях, молило о прощении младшего сына. Ответа от московского государя не было больше года, наконец, великий князь Иван III прислал письмо, в котором сообщал об освобождении Абдул-Латыфа и переезде его в Москву. Для Абдул-Латыфа это означало ту же тюрьму, только в каменной палате Кремля, где он содержался под особым надзором.

В эти же дни в Карголоме хоронили бывшую казанскую ханум Фатиму. О законах и обычаях мусульманского погребения в этом городке знали немного, а покойная до последнего момента так и не поддалась на уговоры игумена Белозерского монастыря и не пожелала перейти в христианскую веру. До места последнего приюта бывшую казанскую госпожу сопровождал её любимец – младший сын Худай-Кул. Из испуганного подростка, которого когда-то московские воеводы вывезли из Казани, солтан Худай-Кул за годы ссылки превратился в тридцатилетнего мужчину. Он был молчалив, задумчив и глядел на мир маленького христианского городка глазами философа, отрешившегося от всего мира. Бывшая казанская госпожа была погребена за оградой кладбища, там же, где несколько лет назад упокоился её сын, старший брат Худай-Кула – солтан Мелик-Тагир. Рядом стояли неотёсанные камни над могилкой младшей жены солтана и его сына, родившегося ещё в Казани. Земля Карголомы приняла в своё лоно могилы правоверных так же, как принимала и тела упокоившихся христиан. Холопы, которых выделил для похорон местный воевода, удалились прочь, а солтан Худай-Кул, оставшись один, опустился на могилу матери. Сырая земля застревала в его пальцах, судорожно цеплявшихся за чёрные комья, слёзы стыли в горле. Сколько помнил себя Худай-Кул, мать всегда была рядом. Она была его опорой в этом непростом мире, крепким столпом, за который он цеплялся всякий раз, когда грозила опасность или страх закрадывался в детскую душу. А страх посещал его часто, особенно после смерти брата Мелик-Тагира, в котором он видел силу, мощь и упорство. Но самый большой страх пришёл, когда мать потребовала, чтобы он сочетался браком с оставшейся в живых вдовой Мелик-Тагира – Мавлихой. Он боялся этой женщины, в тоскливых глазах Мавлихи, казалось, навечно застыл облик Мелик-Тагира. А мать твердила:

– Молодая женщина не должна оставаться одна, если рядом с ней есть мужчина. Так велось от предков наших, вдову брал в жёны брат покойного. Так сделаешь и ты, мой сын. Её дети нуждаются в отце.

Он боялся признаться матери, что ни разу не был с женщиной, и эта ущербность ранила его сильнее самой нестерпимой боли. Худай-Кул избегал брачной церемонии, сколько мог. А когда тянуть далее не позволила Фатима-ханум, солтан сбежал в христианский монастырь и укрылся за его толстыми стенами. Даже обиталище служителей чуждой веры не пугало его так, как обязанности, какие налагал на него брак. Послушники монастыря были с ним ласковы и терпеливы. Не скоро, но признался он им в своих страхах, а они поведали ему, что и сами укрылись от греховных соблазнов мирской жизни в этой обители и служат здесь во славу Господа Бога. Игумен рассказывал о христианском учении, и вскоре Худай-Кул, глядя на расписанные светлыми ликами иконы, стал различать среди них Иисуса, Мать Богородицу и прочих святых. Чужое учение не пугало его, а успокаивало душу. И мысленно Худай-Кул готовился принять христианство, а следом и постриг. Он прожил в монастыре около года, часто видел из окна своей кельи сгорбленную фигуру старой матери, которую поддерживала Мавлиха. Они подолгу стояли под стенами монастыря, но так и не отваживались подойти к воротам. А однажды Мавлиха пришла к монастырской калитке одна, она долго стучала по гулкому дубовому дереву, плакала и выкрикивала вперемешку татарские и русские слова. Так он узнал, что умерла его мать.

Худай-Кул долго лежал на сыром земляном холмике, не в силах встать и пойти в маленький домишко, где они все вместе прожили несколько лет. Теперь в этом пристанище ютилась Мавлиха с сыновьями. И вспоминались ему строгие слова матери: «Женщина не должна оставаться одна…» Когда солнце клонилось к закату, Худай-Кул переступил порог дома. Мавлиха сидела в полной неподвижности на кожаном сундуке около спавших детей, но увидела его и поднялась навстречу. Подвела его к зажжённой у печи лучине, намочив полотенце, отёрла лицо, испачканное в земле. Движения женщины были так ласковы и так напомнили ему мать, что он упал на колени и уткнулся в подол обветшалого кулмэка женщины. Он плакал и не стыдился своих слёз. Мавлиха гладила его по голове, как маленького, и тихо приговаривала:

– Вот и остались мы одни, господин, ушёл мой муж, ушла ваша мать. И вашего старшего брата – хана Ильгама давно нет в живых. Остались мы одни, мой повелитель.

Он давно уже не слышал татарской речи, но теперь эти слова вплывали в его сознание, словно челн, качающийся на спокойной воде. И слышалась ему далёкая песня нянек и звуки гуляний на Ханском лугу под Казанью, и вспомнился призыв муэдзина, доносившийся с минарета мечети. И нёсся этот призыв на многие и многие дни пути и простирался над засыпающим русским городком Карголомом, слышимый только им. Худай-Кул поднялся с колен и ощутил на своей шее горячие женские руки и губы, такие близкие, шепчущие с жаркой страстью: «Господин мой, повелитель мой…»

Худай-Кул проснулся утром и первым делом подумал, что всё произошедшее между ним и Мавлихой этой ночью следовало освятить брачной церемонией. Но в Карголоме были только христианские священники, и иного брака они получить не могли. Мавлиха долго отпиралась, но спустя месяц смирилась с решением своего господина, согласилась переменить веру. В один из летних дней казанский солтан Худай-Кул был отправлен в Москву и там крещён с именем Петра Ибрагимовича. С ним по приказу Ивана III в Москве крестили и малолетних сыновей Мелик-Тагира. Мавлиха долго ждала, когда из Москвы вернётся не венчанный супруг и сыновья. Но ожидание её окончилось крахом, когда карголомский воевода поведал, как славно погулял на свадьбе царевича Петра Ибрагимовича, которого прозывали ранее Худай-Кулом. Иван III не поскупился, за перемену веры царевича наградил его собственной дочерью Евдокией.

– И ваши сыночки остались в Москве, – рассказывал воевода. – Будут расти под крылом государя нашего.

Женщина вскрикнула страшно, уткнулась в покрывало. Слёз не было, только тяжёлый ком в груди и желание молиться, кричать о своём несчастье. Но не знала Мавлиха, кого ей нынче молить, у кого просить помощи и кого проклинать.