Всадник мчался по степи, и только пыль вилась за спиной, плотным столбом взметалась в небо, а потом рассеивалась шлейфом, растягивающимся на сотни шагов. Конь летел, подчиняясь сильной руке, взлетал на холмы, лежавшие на пути, и осыпал седока холодными брызгами, когда проскакивал мелкие речушки, изрезавшие степь. Здесь были тучные пастбища, пригодные для выпаса табунов. Здесь была земля второго сына покойного хана Ахмата – солтана Шейх-Ахмета. Всадник вскоре разглядел ставку солтана, которая раскинулась на равнине у лениво текущей реки, и замедлил бег коня. У юрты господина бросил поводья подоспевшему нукеру и нырнул за полог без доклада. Этого вестника знали все воины Шейх-Ахмета и ждали его уже не первый день. Сам солтан – коренастый, приземистый с плоским коричневым лицом – сидел на подушках и наслаждался прохладным кисловатым кумысом. Как только заслышал стук копыт, он оторвался от приятного занятия и прислушался. А увидел распахнувшийся полог и вбежавшего вестника, вопросительно приподнял редкую, уже седеющую бровь. Вестник упал на колени, поклонился, подполз к солтану, облобызав кожаный чувяк:

– Мой господин, свершилось. Хан Муртаза умер!

Шейх-Ахмет откинул ногой вестника, вскочил с подушек, зычно окликнул нукеров. Солтану, над головой которого уже светился ореол ханской шапки, подали самые лучшие одежды, опоясали дорогим оружием. За юртой ржали и били копытами приведённые слугами кони. Отряд Шейх-Ахмета был готов вскочить на них и нестись по пути, уже проделанному вестником. Не прошло и получаса, как они уже мчались в Сарай, где скончался хан Большой Орды Муртаза, мчались за ханским титулом для солтана Шейх-Ахмета – второго сына хана Ахмата.

Шло лето 905 года хиджры[284].

Осенью этого же года воцарившийся на троне Большой Орды хан Шейх-Ахмет двинул своё шестидесятитысячное войско на Крым. Орде нужны были приморские пастбища, и Шейх-Ахмет, как до него Муртаза, а до Муртазы и их отец, хан Ахмат, старались захватить манившие их земли. У Ора орду хана Шейх-Ахмета встретило крымское войско во главе с калга-солтаном Мухаммадом. Крымцы нанесли ордынцам сокрушительный удар, и кочевники, теряя своих людей, откатились под Киев. Там войско остановилось перезимовать под крылом своего союзника – литовского князя Александра.

А зима случилась необыкновенно холодной. В Большой Орде случился падёж скота. Кочевники роптали, требовали от своего хана решительных действий по захвату новых, тёплых пастбищ. К лету 1501 года Шейх-Ахмет собрался с силами и вновь повёл на Крым поредевшее войско в двадцать тысяч сабель. Но поражение словно было предначертано судьбой незадачливому повелителю. Пережидать очередную неудачу, а заодно и зиму отряды хана Шейх-Ахмета направились к Ак-Керману, но и оттуда отошли в степь под угрозой нападения турецких янычар, обосновавшихся в крепости.

А в начале зимы крымский хан Менгли-Гирей собрал большой диван. Решался вопрос о решительном наступлении на татар Большой Орды. Сейчас кочевники были наиболее уязвимы, для них не прошли бесследно поражения и неудачные зимовки.

– Пошлём послов в Ногайскую Орду, – говорил хан Менгли. – Если уговорим мурзабеков присоединиться к нам в борьбе против Шейх-Ахмета, тогда сыновьям хана Ахмата не уцелеть!

Великий ага доселе всегда молчал на ханском диване, пока кто-либо не задавал ему вопроса, а сейчас поднялся сам:

– Повелитель, отправьте меня в Сарайчик. Ручаюсь, что ногайцы пойдут за нами.

– Все согласны? – Хан Менгли окинул быстрым взглядом крымских беев и военных советников.

Буджацкий бей, который проживал в Салачике второй год с тех пор, как кочевники Большой Орды начали топтать его земли, выступил вперёд:

– Ордынцам можно нанести вред уже сейчас. Дайте мне несколько сотен, направлю их к рекам, где ныне пасёт свой скот Шейх-Ахмет. Мы будем поджигать травы на пастбищах, угонять скот, брать пленных.

Калга-солтан с довольным видом взглянул на отца:

– Для такого весёлого дела дам своих воинов, а может, и сам отправлюсь поразмяться.

– Ты скоро будешь нужен мне, солтан, – осадил сына хан Менгли. – Весной начнётся то, к чему шёл ещё мой отец, хан Хаджи-Гирей.

Ещё не окончилась зима, а крымская валиде получила из Казани от верного человека чёрную весть. При поддержке улу-карачи Кель-Ахмеда русскими воеводами был смещён с трона хан Абдул-Латыф. Её Сатыйка в кандалах сопроводили в Москву, а оттуда отправили в зиндан на Белоозеро. Великий князь Иван на запрос валиде Нурсолтан отвечал, что Абдул-Латыф стал ему врать и не слушаться его. «Но одного твоего сына я поменял на другого, – писал Иван III. – Ныне твой сын Мухаммад-Эмин сидит на ханстве. Казань всегда будет в руках людей твоего рода».

Как не было тяжко на сердце, но Нурсолтан вынуждена была смириться. Не до споров с союзником было Крыму, перед ханством стояла одна цель: уничтожить правителей Большой Орды.

В мае 1502 года к Днепру двинулось основное крымское войско в восемьдесят тысяч сабель. С крымцами шли мангыты улуса покойного мурзабека Тимера, отца крымской валиде. Во главе кочевников стоял старший брат Нурсолтан и Хусаина – мурзабек Тевекель. Войско, катившееся по степи, вытопт ло молодую траву на многие вёрсты. Каждый всадник вёл за собой по две заводные лошади. От скрипа обозных повозок, конского ржания, бесчисленного топота копыт и гула голосов степь замерла, и, казалось, всякая жизнь прекратила в ней существование.

Тысячные отряды Большой Орды нагнали на левом берегу Днепра у устья реки Сулы. Там и состоялось решающее сражение. Но поначалу, как водилось в те времена, оба войска выслали вперёд, на ристалище своих батыров. От крымцев поехал удалой мурза Танатар, от ордынцев – оглан Кучук. Батыры отличались от всех воинов ростом, мощью, непобедимой силой. Даже жеребцы, на которых они восседали, были под стать хозяевам. Широкие их груди опоясывали кожаные ремни упряжи, украшенные блестевшими на солнце железными пластинами. Мощные копыта взрывали землю, дикие глаза наливались кровью, косились на врага, словно жеребцы, как и их владельцы, и сами готовы были сцепиться в смертельной схватке. Оглан Кучук первым вскинул шестопёрую булаву и с криком понёсся на врага. Пыль клубилась под копытами коня, долгим шлейфом тянулась за воином. Гикнул мурза Танатар, хлестнул жеребца плетью, бесстрашно понёсся навстречу ордынскому оглану. Сильная рука поднимала, вскидывала, как пёрышко, тяжёлое, длинное копьё. Кучука на врага гнала ненависть. В последних битвах с крымцами ордынский богатырь потерял всех своих братьев. Приближаясь к врагу, Кучук усмехался: мурза Танатар показался ему хлипким, и скакал так, словно желал уклониться от битвы. Кучук взревел ещё громче, вкладывал в свой крик победный клич, какой всегда издавал над поражённым врагом. А было этих врагов немало, и не нашлось в огромной степи ни одного достойного противника непобедимой силе ордынского оглана. Кучук покрепче перехватил булаву, размахнулся, что было сил, но копьё Танатара первым взлетело птицей. Как карающий огонь Всемогущего Повелителя, как молния в руках Посланника его, копьё прорезало пространство. Взлетело копьё соколом и впилось не в тело, защищённое панцирем, а в голову и раздробило лицо противника. Кучук захлебнулся в хлынувшей крови, мёртвое тело тяжко рухнуло на шею коня и поволоклось испуганным жеребцом к темнеющим рядам ордынцев. Крымцы победно закричали, застучали их боевые барабаны. Пришли в движение и кочевники Большой Орды. Дрогнули стройные ряды, порушили единую цепь, и безудержные в своём желании схлестнуться, сцепиться в яростной схватке – понеслись навстречу друг другу…

За два дня кровопролитного сражения ордынцы были разбиты окончательно. Отряды их рассеялись по степи, нагоняемые безжалостными воинами крымского хана. Вскоре к походному шатру Менгли-Гирея были доставлены головы младших братьев Шейх-Ахмета – солтанов Бахадура и Ходяка. Буджацкий бей привёз связанным последнего брата хана – солтана Большой Орды Яная. Сам хан Шейх-Ахмет по слухам укрылся в Польше[285]. Отныне Большая Орда перестала существовать. Остатки её улусов соединились с ордами ногайцев и отошли к Сарайчику.

Крымское ханство стало полновластным хозяином всего Северного Причерноморья. Эти богатые земли требовали особого присмотра, поселения на них людей, верных ханскому семейству. В один из первых вечеров, когда хан Менгли-Гирей вернулся из победного похода в Салачик, он заговорил об этом с Нурсолтан. Крымская валиде выслушала все сомнения и опасения мужа и улыбнулась ему:

– Мы можем поселить на новых землях улус моего брата – мурзабека Тевекеля. И вы, мой господин, всегда сможете иметь под рукой до пятнадцати тысяч храбрых воинов.

– Мангыты Тевекеля очень помогли мне в последней битве, – задумавшись, не сразу отозвался крымский хан. – Иметь под своей рукой таких воинов не откажется ни один государь. Но мангыты свободолюбивы и не терпят узды, захотят ли они покинуть земли своего улуса и перебраться на новые кочевья?

– Они не откажутся, великий хан. – Нурсолтан опустилась на колени перед сидящим мужем, взяла в ладони его большие крепкие руки. – Кто откажется, повелитель, стать под начало такого сильного и умного предводителя, как вы. Если позволите, я сама поговорю со старшим братом.

– Не смею тебе отказать, моя мудрая валиде, – улыбнулся в ответ Менгли-Гирей.

На разговор с мурзабеком Тевекелем крымская госпожа пригласила и мурзу Хусаина. Великий ага устроился поудобнее на расшитых золотыми нитями подушках, следил, как хлопочет сестра, угощая Тевекеля понравившимися ему турецкими сладостями. Он перепробовал всё, начиная от пахлавы, кадаифа[286], маленького печенья из масляного теста, и закончил лукумом[287] и халвой. Затем выпил не одну чашечку шербета.

Хусаин невольно улыбнулся. Старший брат напоминал большого ребёнка, который только что узнал, что в мире, кроме простой еды кочевника, существует огромный и разнообразный выбор самых изысканных кушаний. Мурзабек Тевекель возглавил улус отца после кончины старшего брата Шагибека, он был всего тремя годами старше Хусаина. Но во многом Хусаин чувствовал своё превосходство над братом. Тевекель всю жизнь прожил за спиной Шагибека, будучи его неслышной и незаметной тенью. Когда же Шагибек не вернулся из очередного разбойного нападения, Тевекелю досталась власть над большим улусом, и он растерялся. Жизнь не научила его властвовать и командовать, она заставляла его выживать рядом с жестоким и беспощадным братом. Из всех сыновей мурзабека Тимера только он один, единоутробный брат Шагибека, остался в улусе рядом с новым повелителем. Все остальные рассеялись по великой степи, спасали свои жизни. Хусаин уехал в Казань, кто-то умчался в Хаджитархан, кто-то в литовские земли, а кто и вовсе сгинул без следа. Теперь, по прошествии стольких лет, Тевекель был рад вновь обрести брата и сестру, почувствовать биение родной крови рядом со своим сердцем. И может поэтому разговор Нурсолтан, затеянный издалека, и её предложение перебраться всему улусу отца на причерноморские земли нашли отклик в его душе.

– Там богатые пастбища, – говорила крымская валиде. – Трава почти круглый год. На этих землях легко растить просо и ячмень. Твои люди никогда не будут знать нужды.

– А если найдутся отважные джигиты, которым не терпится сидеть на месте, для того и земли литовцев совсем недалеко, – вмешался в разговор Хусаин. Он отставил в сторону чашечку с шербетом, улыбнулся брату: – Те места богаты знатной добычей. А какие у них женщины! Рядом с вашими землями Тана – город, где вы сможете нажиться, сбыть пленных на невольничьем рынке.

– И мы сможем часто видеться, – наконец промолвил мурзабек Тевекель. Он не спускал с брата и сестры сияющих глаз. Его смуглое, выдубленное степным солнцем и ветрами лицо расплывалось в улыбке. – Сообщите хану Менгли-Гирею, отныне мой улус в его распоряжении.

К зиме этого же года улус мурзабека Тевекеля перекочевал на земли Северного Причерноморья.