А столица Крымского ханства в начале нового века едва помещалась в пределах Салачика. И хан Менгли решился исполнить свою давнюю мечту, перенести столицу в Бахчисарай. Этот город вырос с необыкновенной быстротой. Там, где недавно стоял только ханский дворец, утопающий в садах, выросли мечети и дюрбе, бани и богатые дворцы вельмож ханства, возникли ремесленные слободы, многолюдные базары, караван-сараи. Территорию дворца от основного города отделяла мелководная речка Чурюк-су, обложенная по берегам тёсаным камнем. Хан Менгли-Гирей последнее десятилетие пестовал и растил полюбившийся ему город. Он совещался с зодчими и художниками, камнетёсами и резчиками по дереву, садовниками и плотниками. Вскоре и сам дворец дополнился новыми павильонами, фонтанными дворами. Здесь, в особой тенистой атмосфере, которую наполняли живительные брызги воды, вдали от сутолоки городских, наполненных ярким солнцем улиц, находились маленькие оазисы, воплощавшие в себе поэзию камня и воды, тенистых деревьев и неброских цветов. Таким же оазисом, отрешённым от внешнего мира, от суеты людской, высилось здание первого в городе медресе, которому повелитель придавал особое значение. Крымское население менялось по этническому составу. Четверть века назад при торжественном въезде в Салачик Нурсолтан видела, как мало в крымской столице истинно татарских лиц, теперь же кочевники были повсюду. Жили они, как и прежде, в войлочных юртах, которые ставили на окраине больших городов, и занимались скотоводством. Постепенно некоторые из них потянулись к земледелию, привязались к богатой крымской пашне. Дети кочевников ныне посещали не только мечеть, они учились в мектебе и медресе, познавали науки, издавна изучаемые в восточных городах. Для них строил крымский хан и медресе в Бахчисарае. Он и сам временами посещал этот удлинённый дворик с журчавшим посреди фонтаном. Дворик был окружён галереей, расчленённой стрельчатыми арками и перекрытой плоскими куполами. К внутреннему дворику и к галерее примыкали тесные комнаты для занятий. Во входной арке свисали две цепи, они заставляли каждого благоговейно нагнуть голову, как бы поклониться при входе в высшую мусульманскую школу.

Валиде Нурсолтан всегда находилась рядом с мужем: и когда он занимался строительством новых пристроек дворца, и когда посещал медресе, и когда отправлялся к мавзолею Хаджи-Гирея[288]. Здесь, в богатой усыпальнице, украшенной растительной резьбой, покоился прах первого крымского хана. Госпожа Нурсолтан полюбила Бахчисарай, как и её владетельный супруг, но с каждым годом она осознавала всё больше и больше, как её тянуло в Казань навестить Мухаммад-Эмина и Гаухаршад. А более всего хотелось прибыть в Москву, чтобы увидеть и прижать к своей груди любимого Сатыйка. Не первый год она просила Менгли-Гирея отпустить её повидаться с детьми, но каждый раз натыкалась на его упрямство, ревность и обиды. Крымской валиде уже минул пятьдесят пятый год, но, несмотря на почтенный возраст, она по-прежнему оставалась активной участницей всех заседаний дивана. Поэты, сказители легенд, певцы и музыканты пользовались в ханстве её особым покровительством. В Крыму наступала эпоха благополучия и процветания. Отступили в прошлое войны. Набеги ныне совершались крымским войском только для удовлетворения потребностей невольничьих рынков ханства, орды кочевников уже не беспокоили границы полуострова. Торговля цвела пышным цветом, искусство изящной поступью выступало вперёд, радовало глаз и услаждало души правоверных. Даже искусство неверных служило на благо крымскому государству. Калга-солтаном в одном из набегов был захвачен итальянский зодчий Алевиз Новый, он направлялся по вызову Ивана III и царевны Софьи в Москву. Алевизу, прежде чем он продолжит свой путь, было приказано создать для бахчисарайского дворца ворота. Итальянский мастер работал над этим заказом, призвав на помощь всё своё мастерство, взращённое в духе итальянского Ренессанса. Через год взору крымского повелителя открылся пышный каменный портал, который обрамляли два пилястра с коринфскими капителями и полукруглым фронтоном. По белому камню шла богатейшая резьба, словно на портале расцветали «фряжские травы». В награду за созданную красоту хан Менгли освободил зодчего и отправил мастера в Москву[289].

А в конце 1505 года в Крым примчался гонец со срочным известием: умер великий князь Московский, государь всея Руси Иван III. Закончилась ещё одна эпоха – эпоха великого государя, который правил Русью сорок четыре года.

На следующий год подняла голову Казань. Она не видела в новом великом князе Василии III такой же силы и государственного ума, каким был славен его отец. Хан Мухаммад-Эмин взбунтовался, перебил московских купцов и пошёл войной на русские земли. Но осада Нижнего Новгорода сорвалась из-за внезапной и нелепой гибели ногайского бека, брата казанской ханум. Ногайцы рассорились с казанцами и покинули осаждённый город в самый разгар военных действий. А к весне 1506 года великий князь Василий III двинул на взбунтовавшееся ханство стотысячное войско. И случилось непредвиденное. Впервые за многие годы славы русское войско потерпело жестокое поражение под стенами Казани. Из ста тысяч ратников в приграничный Муром вернулось только семь тысяч. Казань праздновала победу, которую сравнивали лишь с легендарными битвами хана Улу-Мухаммада. Мухаммад-Эмин носил на своём челе ореол победителя, и он долго не блекнул в глазах его восторженных подданных.

А хан Менгли-Гирей заболел. Болезнь эта зрела давно, ещё несколько лет назад повелитель почувствовал первые жесточайшие приступы, они надолго укладывали его на ложе. Ныне неотступная боль следовала за ним по пятам, и шестидесятисемилетний хан слёг. В Бахчисарай был вызван калга-солтан Мухаммад, он взял на себя обязанности правителя ханства. Тогда и сама крымская валиде почувствовала, как она постарела, и каждый год жизни мог стать для неё последним. Давно ушёл в прошлое прежний накал страстей, который существовал между ханским наследником и главной женой повелителя. Но сорокалетний Мухаммад-Гирей до сих пор хранил нежность к женщине, которая так и не ответила ему взаимностью. В Акмесджите, в роскошном дворце калга-солтана, проживали его жёны и наложницы. Евнухи, эти знатоки женской красоты, уверяли, что во всём Крыму, ни у одного владетельного вельможи, и даже у самого хана Менгли нет такого большого гарема, в котором были собраны самые изящные красавицы со всего света. Солтан Мухаммад-Гирей всегда ценил женскую красоту и прекрасных женщин, но не одну из обитательниц своего гарема он не любил так сильно и страстно, как любил когда-то валиде Нурсолтан. Его чувства к ней давно уже переживали период осени, они увядали, умирали, и так и остались невостребованными, но не становились оттого жалкими и ненужными ему. Кто любовался летней пышной листвой, тот всегда найдёт отклик в своей душе, наблюдая за несказанным очарованием увядающей природы.

Калга-солтан спешил в комнаты больного отца, чтобы пригласить валиде на приём послов от нового великого князя Московского Василия III. Несмотря на тяжёлую болезнь мужа, Нурсолтан неизменно участвовала в государственных делах. А огда заканчивался трудный, напряжённый день, она закрывала за собой двери покоев повелителя и садилась у его изголовья. Солтан Мухаммад и сейчас нашёл её там. Он остановился в дверях, незаметным знаком удалил ханского табиба и прислужницу. Нурсолтан застыла у изголовья мужа, подобно статуе. Она вся жила горестными мыслями и болью, которые отчётливо читались на её лице. Мухаммад давно не видел её такой, с откинутой назад сеткой чадры, печальной, ушедшей в себя и в свои переживания. Он любовался её чётким профилем и удивлялся, почему время благосклонно щадило её красоту. Казалось, даже неотвратимый бег лет для неё тёк незаметной струйкой. Лицо Нурсолтан утеряло яркие краски былой красоты, теперь эти краски перешли в спокойные, полные своеобразного очарования тона. Она старилась, словно произведение искусства, которое даже в старости оставалось прекрасным и привлекало к себе пытливые взоры.

– Госпожа валиде, – осторожно позвал калга-солтан.

Она очнулась от своих дум, повела взглядом вокруг, увидела его и вздохнула:

– Уже пора?

– Да, госпожа. – Калга-солтан прошёл в покои и склонился над отцом. – Как он сегодня?

Она мотнула головой и спрятала в ладонях свои слёзы. Мухаммад-Гирей взглянул на неё с нежностью, перед ним она могла быть слабой. Ведь только этим оружием она когда-то победила его, не силой своего духа, не непреклонной волей, а слабостью женщины, перед которой спасовал его жестокий и беспощадный нрав. А валиде уже взяла себя в руки, поднялась и окликнула табиба. Поручения отдавала ему, как всегда, уверенным тоном госпожи. Любой, глядя на неё, мог подумать, что у валиде едва ли есть сердце. Она просидела всю ночь у постели умирающего мужа, но была спокойна, холодна и полна решимости и далее управлять государством, со всей своей мощью опускавшегося на её хрупкие плечи. Лишь только на миг она выказала слабость перед слугами, когда взяла напоследок бесчувственную руку мужа и прижала её к своим губам. А в соседней комнате Нурсолтан уже ожидали прислужницы с роскошными одеждами, приготовленными для приёма посольства.

Спустя ещё полчаса валиде вышла к калга-солтану, собранная и готовая для новых дипломатических битв во славу ханства.

– Вы как всегда будете спорить со мной? – деловито осведомилась она у солтана Мухаммада. – Но я заявляю, что буду непреклонна в своём решении. С Москвой у нас должен быть мир, и ничего иного я не приму!

Калга-солтан улыбнулся её неприступной решимости; валиде Нурсолтан, как всегда, разгадала его тайные намерения. Именно этого и хотел Мухаммад-Гирей: не допустить заключения нового договора о союзе и мире между Крымским ханством и Московской Русью. Во всём, что касалось управления ханством, мнения их были едины, однако в отношении к Москве рознились. Мухаммад рвался воевать с Русью, его прельщали обширные территории и богатая добыча. Валиде Нурсолтан и повелитель придерживались иного мнения. Даже смерть их прежнего союзника, великого князя Ивана III, не поколебала уверенности хана Менгли и его валиде в том, что с Москвой следует жить в мире.

Но на этот раз русское посольство возвращалось в Москву ни с чем. Прежний договор о союзничестве так и не был возобновлён, но на словах крымское правительство говорило о своих дружеских отношениях к московскому государству. Везли послы и письмо валиде Нурсолтан, в котором крымская ханша просила великого князя Василия III отпустить в Бахчисарай её сына Абдул-Латыфа.

На письмо крымской госпожи Василий III отвечал, что Абдул-Латыфу хорошо и в Москве, и он с ним живёт в братской любви, а вот другой сын ханши Нурсолтан Мухаммад-Эмин его не радует.

Крымская валиде две ночи провела в думах над письмом, пока решилась написать старшему сыну. Умом своим Нурсолтан понимала: победы казанцев долго не продлятся. Московский государь скоро освоится на доставшемся в наследство троне и пойдёт войной на Казань. Держава, какая досталась великому князю Василию III, слишком огромна и могущественна и жить с ней следовало в мире. О том и написала валиде хану Мухаммад-Эмину, взывала к его благоразумию и уму: «…Ты уже показал, мой сын, свою силу. Теперь князь Василий не будет притеснять тебя, подобно слуге, а будет признавать в тебе брата, равного себе. Пойди навстречу Москве, заключи мир, в котором нуждается твоё ханство. Сделай это, пока разорение и погибель не пришли на твою землю!»

В марте 1507 года казанский хан Мухаммад-Эмин отправил в Москву посольство с извещением о готовности начать мирные переговоры. Мир между двумя государствами был заключён, но отныне Казанское ханство приобрело самостоятельность, которую утеряла двадцать лет назад при взятии столицы войсками Ивана III.