А в Думе с боярами да князьями у Василия III не ладилось. Нежданная гибель опасного врага – хана Мухаммад-Гирея была ему на руку, но знатные советчики считали, что рано сбрасывать со счетов крымцев, оттого шла в Думе перепалка об отношениях с Гиреевым ханством. Русские купцы доносили из Бахчисарая о переговорах, которые крымские беи вновь вели с извечным соперником Москвы – Литвой. Новый хан Сеадет слал в Москву требования уплаты дани в шестьдесят тысяч алтынов, которую Василий III обязывался уплачивать ещё Мухаммаду. Также крымский повелитель желал стать посредником в заключении мира между Василием и Сагиб-Гиреем. Великий князь отвечал решительным отказом. «Помириться с Казанью нельзя, – заявлял он. – Хан Сагиб – мятежник, который захватил трон без моего ведома, а то претит договору, заключённому с казанцами. На том договоре все князья казанские клялись соблюдать мир и брать хана с моих рук. А ныне они побили московских торговых гостей и послов, чего ни в одном государстве не делается. Они насылали воинов на мои земли. Оттого не бывать миру с Казанью, покуда сидит в нём хан, не данный моей волей!»[120]

Враждебность Москвы вынудила хана Сагиба обратиться к могущественной Османской империи. Он заключил союз с султаном Сулейманом, и Казанское ханство признало свою вассальную зависимость от османов. Султан обещал Казани военную поддержку в борьбе против Москвы и прочих врагов. В русской столице турецкий посол – отпрыск великих князей Мангупских, князь Искандер[121] – объявил московскому государю о том, что Казань стала ныне юртом Османской империи. На что Василий III с дерзостью отвечал, что Казань была и есть под властью Москвы, а хан Сагиб как незаконный государь и захватчик не может дарить турецкому султану земли, не принадлежащие ему.

Грозная тень будущих битв чёрным крылом нависла над государствами, которых вовлекали в роковое противостояние. Москва готовилась к войне. По замыслам великого князя Василия весна 1524 года должна была стать последней в правлении казанского хана Сагиба. В Истанбуле в ответ на дерзость московского государя не предприняли ожидаемых казанцами решительных шагов. Султан Сулейман был занят покорением Балканов и завоеваниями на Средиземном море, и Казань могла уповать только на собственные силы.

В те тревожные месяцы хан Сагиб вызвал в Казань своего племянника – тринадцатилетнего солтана Сафу. Юный сын Фатых-Гирея прибыл в Казань по весенней, полой воде. Знатного отпрыска крымской династии с почётом встретили у Гостиного острова и сопроводили в столицу. Вскоре повелитель провозгласил Сафа-Гирея своим преемником и временным заместителем, сам же сослался на желание совершить хадж и отправился в дорогу. Не сразу узнали в стране, что путь хана лежал отнюдь не в Мекку, а в Истанбул. Эмиры предпочитали думать, что повелитель отправился к порогу могущества султана Сулеймана, дабы добиться его помощи Казанскому ханству. Но Сагиб-Гирей преследовал иные цели: он более не желал возвращаться на земли, не прельщавшие его. Ласково принятый османским правителем, бывший казанский повелитель остался жить в Истанбуле, ожидая величайшей милости Сулеймана и назначения на крымский трон[122].

А Казанью ныне правил юноша, почти мальчик, и власть Сафа-Гирея была номинальной. Правление страной в это тяжёлое время взял на себя диван во главе с улу-карачи Булат-Ширином и ханбикой Гаухаршад. Государство готовилось к тяжким и долгим битвам. Приграничным жителям – эрзя и черемисам – слались высочайшие распоряжения: им приказали схоронить в лесах запасы продовольствия и быть наготове. По берегам Итиля устанавливались засады для судовых ратей врага, укреплялись крепостные стены и ворота городов. Казанцы понимали: ожидать помощи неоткуда и обороняться они должны сами, уповая лишь на Всевышнего.

Василий III указал начать отправку войск по весенней воде, но приготовления затянулись, и суда отплыли к Казани лишь в начале лета. Столь же несогласованно пошли от Васильсурска и конные полки. Несмотря на очевидные промахи воевод, великий князь заранее праздновал победу. Он обвинял хана Сагиба в трусости, и в том, что потомок Гиреев бежал из Казани, оставив на троне неразумного мальчишку. Василий III мог надеяться на успех, его войско насчитывало сто пятьдесят тысяч человек, а к казанцам не шли на помощь ни ногайцы, ни крымцы, ни турки. Но неведомы замыслы небес, и московскому господину вскоре пришлось в этом убедиться, когда его настигло очередное разочарование.

Первые неудачи обрушились на ратников князя Палецкого, для них черемисы устроили хитрую засаду. Насады затонули, а вместе с ними под воду ушло великое множество воинов, чьи кольчуги утянули своих владельцев на дно холодной реки. Счастливо избежать подобной участи удалось лишь судам под командованием Бельского, но неудача подкараулила князя уже под стенами столицы ханства. Воевода надеялся, что русская конница будет ожидать его под Казанью, как было оговорено заранее, но конные полки не появились и через несколько дней, они словно растворились бесследно средь враждебных холмов. Вместе с конницей на просторах Казанской земли затерялись обоз и пушки, на которые возлагались большие надежды. Воины Бельского, растратив все запасы круп и сухарей, терпели великую нужду, голод простёр свою костлявую руку над лагерем. Отряды беспрестанно рыскали по аулам и окрестностям Казани, но возвращались с пустыми корзинами. Местные жители покинули дома и укрылись в лесах, оставив свои амбары разорёнными. Отчаявшись, Бельский слал гонца за гонцом к великому князю, но и они, подкарауленные черемисами, не добирались до московского господина. Казалось, даже Господь воспротивился намерениям воеводы и встал на сторону осаждённого города.

Булат-Ширин наблюдал за лагерем противника с башни у Арских ворот, и ему нравилось то, что он видел. Среди московитов царил разброд, ратники меньше всего напоминали воинов: понурые и несчастные, они бродили по оврагам, ссутулившись, сидели около костров. Некоторые пытались заняться рыболовством на берегу Казань-су, но обстрелянные со стен крепости, отступили на безопасное расстояние. Эмир похвалил себя за хорошо продуманную стратегию. Лишив врага возможности прокормиться в окрестных аулах, он ожидал скорого отхода московитов от стен города. Уверенность в успехе внушали и доносы, поступавшие от черемисских князей и от тысячи хана Сафы. Юный повелитель не стал отсиживаться в стенах крепости, возглавив отборную конницу казанских казаков, он отправился охотиться за московитами, спешащими к столице. Разведчики сообщали, что конный полк урусов из-за трудностей со снабжением разбился на мелкие отряды, каждый из которых продвигался к Казани своим путём. В этом оказалась роковая ошибка воеводы. Малочисленные отряды продвигались к столице вразнобой и подвергались бесчисленным нападениям. Тысячи юного хана разбила отряд в пятьсот всадников, из страшной бойни живыми выбрались лишь девять человек. Боярский сын, возглавлявший конный полк, тяжелораненым был взят в плен.

Понаблюдав ещё немного за бродящими как тень московитами, Булат-Ширин довольно крякнул и отправился на военный совет. У дворца заметил роскошный паланкин ханбики – Гаухаршад в эти дни не пропускала ни одного дивана. Женщина мало смыслила в тонкостях военного дела и хитростях обороны, но считала своим долгом присутствовать там, где решалась судьба города и всего ханства. Обычно она усаживалась в самом неприметном углу и оттуда наблюдала за докладчиками и громогласными, горячившимися военачальниками. В споры не вступала, но в этот раз, когда опытные тысячники стали настаивать на выступлении из города с целью напасть на ослабленных и павших духом урусов, высокородная госпожа ввернула своё слово.

– Отруби змею голову, у него вырастут две. И не каждая прикидывающаяся безжизненной лиса издохла на самом деле. Не так всё просто, отважные алпауты. Слабость урусов лишь видимость, они голодны и доведены до отчаяния, но такие дерутся с большой яростью, и их куда больше, чем всех нас. И в любое мгновение под стены может прибыть подкрепление, ведь нам известно, какая огромная сила двинулась на нас. Ни к чему рисковать и открывать ворота, всё может случиться, а что если урусы ворвутся в город на ваших плечах?

Эмир из рода Мансуров согласно закивал головой:

– К чему рисковать? Урусы станут пухнуть с голода и уйдут сами.

Нашлось ещё несколько человек, принявшихся поддакивать ханбике. До сих пор речи госпожи Гаухаршад были разумны и оказывались пророческими, но сейчас это был взгляд женщины, опасавшейся любой неприятности. А мужчины, истинные воины, знали, чтобы добиться победы, порой следует идти на риск, любое промедление грозит неудачей, а то и поражением. Военачальники недовольно хмурились, молчал и Булат-Ширин. Но когда улу-карачи поднялся со своего места, в зал ворвался стражник. Торопливо поклонившись, он выкрикнул:

– Стена горит! И Тайницкая башня!

Булат-Ширин ухватил воина за отвороты бешмета, с силой встряхнул:

– Урусы?!

– Нет, господин, кто-то из казанцев, поджог совершили с нашей стороны.

– Предатели! – тонко взвизгнул мансурский эмир.

Но на старика-карачи уже никто не обращал внимания, все бросились к выходу, а оттуда, вскакивая на коней, спешили к стене, к источнику дыма, поднимавшегося над крепостью.

Князь Бельский наблюдал за суматохой, царившей в осаждённом городе. Он догадался, что в Казани нашлись сторонники князя Василия, которые и устроили пожар в надежде помочь его воинам. Но без артиллерии воевода ничего не мог сделать, сквозь зубы он отпускал ругательства. Эх, окажись сейчас пушки в его руках, и он смог бы с лёгкостью пробить повреждённую стену. Но обоз не появился на горизонте и на следующий день, и князь вынужден был наблюдать, как казанцы дружно и быстро восстанавливают укрепления.

Вскоре дошли печальные вести о конных полках, о страшном поражении, нанесённом одному из отрядов, и о кончине воеводы, захваченном в плен. Слух этот вверг в уныние войско Бельского. Страх, у которого глаза велики, приумножал потери, и ратники шептались, что вся русская конница лежит побитой. Поднялась паника. Поддался общим настроениям и князь Бельский, принялся обсуждать с воеводами лучшие и безопасные пути отхода. Возвращаться вверх по реке казалось сложно, а спуститься вниз, а после возвращаться пешими – долго и трудно. За спорами провели не один день, а тут и прибыли под стены Казани уцелевшие конные отряды, и в русском стане воцарилась радость.

Оказалось, основная часть конницы сразилась с казанцами на Итяковом поле, выдержала натиск и прогнала татар. Ханская тысяча отступила в леса, а московиты наконец соединились с пешими ратниками. Теперь они жгли большие костры и устрашали жителей осаждённого города буйным весельем и конными рейдами перед воротами крепости. Улу-карачи Булат-Ширин, возглавлявший оборону Казани, скрипел зубами от досады, сожалел, что не настоял на военном совете, не разгромил воинов Бельского, когда они находились в бедственном положении и от страха готовы были бежать даже от малочисленного противника. Теперь уж было поздно, и оставалось лишь уповать на Всевышнего и на отряд юного хана Сафы, всё ещё скрывавшегося в лесах и не собиравшегося бездействовать.

Московские воеводы, несмотря на значительный перевес сил, хмурились и с тревогой поглядывали на крепость. Радость от встречи схлынула, а заботы остались. Казанцы не думали сидеть под надёжной защитой, по ночам беспокоили лагерь дерзкими вылазками. Да и всадники хана Сафы, словно стая волков, подкарауливали обозы, которые ещё подтягивались к русскому стану, убивали охрану, а возы заворачивали в лес. Крепкой оказалась и оборона столицы, а впереди ожидалась осень. И случилось неожиданное: не надеясь на успех, воеводы пошли на переговоры с эмирами осаждённого города.

В числе первых условий стояло признание Сафа-Гирея казанским ханом, с чем русские князья вынуждены были согласиться. Воеводы, заключив перемирие, отправились в обратный путь, а в Москве их ожидал разгневанный великий князь. Василий III хотел победы, блистательного триумфа, а его вынудили смириться с воцарением в Казани представителя ненавистных Гиреев. Ища виновных в провале столь тщательно подготовленного похода, государь многих воевод подверг в те дни немилости и опале. С желанием наказать Казань и подорвать её торговое могущество, московский князь издал указ, запрещающий русским купцам ездить на ярмарку на Гостиный остров.

– Они не получат ни наших мехов, ни нашей соли! – в гневе кричал Василий III.

Он не ведал, что указом этим всколыхнёт всё купечество Руси. Торговые люди потеряли удобный и выгодный рынок и стали нести большие убытки. В Москве подскочили цены на товары, какими привыкли пользоваться знатные и зажиточные горожане. Стали недоступно дорогими материи из Персии и Армении, со столов бояр пропала рыба, ловившаяся в Волге под Казанью[123]. На улицах, в бедных домах и в роскошных палатах роптали, осуждали недальновидность государя. Роптали с той же силой и неприязнью, с какой осуждали постройку на Казанской земле крепости Васильсурска, как не принимали злодейское заточение Шемячича. Обвиняли своего правителя в том, что ищет он себе врагов там, где того не следует делать. И многие грехи припоминали в те дни великому князю.

Как бы то ни было, но мир, заключённый под стенами ханской столицы, не нарушался ещё несколько лет. И Казань с Москвой подтверждали это, ежегодно обмениваясь послами.