Великий князь Василий собирал рать в Нижнем Новгороде. Богатый, приграничный город быстро восстановился после разрух, причинённых набегом казанцев. В нём вновь кипела бойкая торговля, и ныне город переполнился конными воинами и пешими ратниками, готовящимися выступить против непокорного ханства. В хоромах наместника восседал казанский изгнанник – хан Шах-Али. Великий князь Московский, дабы поддержать дух воинов, прожил с ними несколько недель. К концу лета Василий III благословил ратников на победу и отбыл в Москву, а войско во главе с Шах-Али двинулось на Казань.

Русские полки перешли Суру и углубились в земли ханства, где издавна проживали эрзя[116] и нагорные черемисы[117]. Они прошлись огнём и мечом по беззащитным деревушкам инородцев, но на Казань Шах-Али так и не пошёл. Осенью войско вернулось на прежние рубежи, и Москва заняла выжидательную позицию. Но Князь Василий не только выжидал, он и кое-что предпринял.

В конце зимы ко двору великого хана Казанского прибыло правоверное духовенство. Непреклонный Барыш-сеид, единственный кто из всего дивана не соглашался с переменой политики ханства, ожидал Сагиб-Гирея на Ханском дворе. Повелитель дважды посылал царедворцев пригласить благочестивого сеида переступить порог дворца, но духовный лидер не двигался с места. В неподвижном безмолвии за его спиной замерло и всё остальное духовенство – шейхи, муллы, дервиши. Наконец хан накинул на плечи соболью шубу и вышел на крыльцо. Старый сеид вскинул свой посох, указывая на Сагиб-Гирея, и строго произнёс:

– Вот погубитель Казани!

Придворные притихли за спиной повелителя. Они ожидали, что за этим последует гневная вспышка или покаяние перед сеидом. Но Сагиб-Гирей молчал, и Барыш-сеид, которому тяжело было стоять, вскинув массивный посох, опустил его и опёрся всем телом на эту опору. Старинный посох казанского сеида был отполирован до блеска касаньями сотен рук, его поверхность украшала причудливая резьба из узоров, в которые вплетались слова основных изречений Пророка. Служитель Аллаха опирался на посох, словно указывал всем видом своим, что весь он и вся его деятельность основана на наставлениях святого Пророка. Оттого слова и мысли духовного отца не подлежали осмеянию либо несогласию, пусть даже то было несогласие самого повелителя.

– Во имя славы дома Гиреев и минутной наживы ты, хан, порушил мир, который казанцы возводили по кирпичику. За то расплатились дети ханства твоего – эрзя и черемисы, а ныне придёт черёд платить нам всем!

– О чём ваши речи, уважаемый сеид? – негромко спросил Сагиб-Гирей. Он кипел от гнева, но умело скрывал это от всех присутствующих. Упрямый, резкий старик был неприятен отпрыску Гиреев, он угадывал в нём сильного и непримиримого противника, но с этим врагом следовало бороться с осторожностью. Повелитель с тоской взглянул на небо и низко бегущие облака. Ему надоела мышиная возня вокруг казанского трона, Сагибу не хотелось бороться за ханство, к которому он не ощущал ни любви, ни крепкой тяги, как к своему улусу. Хан вновь взглянул на высокого старика, так крепкого сжимавшего свой посох, что побелели костяшки пальцев; взгляд Сагиб-Гирея зацепился за эти костяшки, и он так и не поднял глаз, пока говорил Барыш-сеид.

– Беда уже стучит в ворота Казани! Сегодня ко мне прибыли странствующие дервиши. Их уста говорили то, что видели их глаза. Князь урусов выстроил на Суре крепость.

Сагиб-Гирей лениво повёл плечом, хотя новость и насторожила слух воина. Враги не стали бы строить крепость без особой надобности, цитадель на границе с казанскими землями могла быть свидетельством подготовки к нападению.

– На своей земле урусы вольны строить что угодно, – как можно равнодушней отозвался хан на слова сеида.

– Но урусы построили крепость не на своём берегу, они возвели её на нашей земле!

Слова сеида, как кинжалом, пронзили всех, придворные возмущённо зароптали, кто-то привычно ухватился за рукоять сабли.

– Аллах Всемогущий! – раздражённо произнёс Сагиб-Гирей. – И оттого вы, высокочтимый сеид, считаете меня погубителем ханства? Урусы сложили сотню брёвен на нашем берегу, а полуслепым дервишам причудилась крепость!

Могучий дервиш в сером плаще с грязными нечёсаными лохмами, торчавшими из-под шапки, вышел вперёд. Одним резким движением он выкинул из плаща руку с зажатым в пальцах измятым клочком кожи:

– Пусть повелитель сам взглянет на то, что он зовёт кучей брёвен! Может, наши глаза и ослепли, но руки нарисовали то, что смогли нащупать.

Сагиб-Гирей кивнул начальнику охраны. Юзбаши легко сбежал по ступеням крыльца, взял клок кожи, со вниманием разглядел его и торопливо понёс назад, чтобы отдать в руки повелителю:

– И верно, мой господин, крепость и, взгляните, пушки!

Хан и сам видел. На клочке кожи уместились бревенчатые стены, постройки внутри крепости и пушки на стенах. Он заскрежетал зубами, смял клочок кожи и бросил его на снег:

– Была крепость, и не будет её! Как только наладятся дороги, сметём урусов с земель казанских! – Сказал, не веря самому себе, не слыша ни единого своего слова, оттого, что сердце не отзывалось на боль и тревогу казанцев. И было ему всё равно, выросла ли цитадель на одном берегу или на другом! Но казанцы его равнодушия видеть не должны.

Сагиб-Гирей почтительно приложил руки к груди, прощаясь с сеидом, и шагнул во дворец, уводя за собой придворных. Пошёл с Ханского двора и Барыш-сеид, а его белоснежная свита, подобно гусю, расправившему крылья, растеклась и вновь сложилась, выстраиваясь по чину и заслугам за своим духовным лидером.

Клочок кожи с нарисованной крепостью так и остался лежать на тающем снегу. А та, другая крепость, с которой дервиши копировали укреплённые стены, крепко стояла на Земле Казанской, на правом берегу Суры, и звалась уже Василь-город. И хотя многие бояре были против возведения цитадели столь варварским способом и говорили, что захват чужой территории подобен вторжению хищников, а не православных воителей, честно отвоёвывавших земли посредством оружия или слова доброго и искусного, но шаг великого князя был одобрен духовенством. Сам митрополит Даниил во всеуслышание заявлял:

– Построив тот город, мы всю Землю Казанскую возьмём!

Василию III поддержка митрополита была на руку, и он принялся завершать дело, которое начинал отец его. Где уговорами, хитрыми речами, где силой оружия и заговоров великий князь Иван в своё время сумел многие удельные княжества объединить с Москвой. Отец свил обширное гнездо – веточка к веточке, травинка к травинке. Иван III сложил то, что звалось к году кончины его Великой Русью Московской. И сын немало преуспевал в том. Действуя с византийской изощрённостью ума, который достался ему от матери, Василий приумножил земли княжества, вернув в родное лоно Смоленскую землю, Псков и Рязань.

Ныне во всей великой вотчине оставался лишь один удельный князь – Василий Иванович Шемякин-Северский. Внук известного Шемяки, который некогда претендовал на трон московский и ослепил деда великого князя – Василия II, славился как сильный правитель. Северское княжество процветало под его рукой, кочевники и крымцы, пытавшиеся напасть на удельное княжество, всегда встречали достойный отпор. Князь Шемякин раздвинул пределы княжества, отняв у черниговского соседа его земли. Но сила и власть родича не радовали Василия, не давало покоя возраставшее могущество князя Северского. Видел Василий III в нём большую угрозу, а потому по тайному указу великого князя дьяки состряпали удачный наговор. Князя Северского обвинили в сношениях с Литвой, но Шемячич нашёл доказательства своей невиновности, и клеветники закрыли рты. Только великий князь не успокоился. Он решил действовать наверняка и зазвал последнего из Северских князей в Москву погостить. Удельщик явился ко двору московского господина, где его схватили и бросили в темницу[118]. А наутро довольный собой Василий увидел юродивого, усердно подметавшего двор. Знавший, как в народе любят и привечают юродивых, великий князь растворил оконце и ласково вопросил:

– Отчего ты с метлой, богоугодный человек?

Юродивый вскинул расплывшееся в глупой улыбке лицо, почесал лохматую голову и изрёк:

– Так я, батюшка, сор выметаю! Ты прибрал последнего удельщика, а я за тобой и подметаю![119]

Великий князь с треском захлопнул оконце, закусил губу, но крылатые слова юродивого уже понеслись по Москве, и каждый повторял их, качая головой и жалея отважного Шемячича.