Над Москвой стоял воскресный звон колоколов. Нарядные горожане шли к церковной службе. Отправилась на службу со свитой дородных боярынь и великая княгиня Соломония. Перед воротами Успенского собора она остановилась, перекрестилась и поклонилась трижды. В церкви в это утро было душно, народу набилось немало, пахло свечами и ладаном. Соломония встала впереди боярынь – строгая, сдержанная. Народ перешёптывался за спиной, говорили о том, как набожна великая княгиня, как часто ездит по монастырям, как истово молится у мощей святых старцев.

– Дитя просит, наследника, – вздыхая, говорила румяная купчиха. Её собеседницы, такие же жёнки купеческого рода, согласно кивали головами, жалостливо разглядывали матушку-княгиню. «Ведь ни в чём не видать изъяна! Не стара ещё, и телом справна, и разумна. Отчего ж Господь не милует венценосных супругов ребёнком, ведь даже у птахи малой каждый год рождаются птенцы?»

Худая, остроносая посадница вмешалась в чужой разговор, процедила желчно:

– За грехи великого князя Василия и наказывает супругов Господь. Его не обманешь, он всякий грех видит: и тайный, и явный.

А Соломонии впервые не шли в голову молитвы. Она оглядывалась, искала глазами в толпе знатных боярынь и боярышень одну, о которой нашептали ей дворовые сплетницы. Ближайшая наперсница Заозёрская догадалась, чего желает великая княгиня, наклонилась услужливо к самому уху:

– Вон там, матушка, недалече от аналоя, видите, в платье иноземном? То она и есть, девица Елена Глинская.

Шепоток был тихий, вкрадчивый, а слух резанул так, что Соломония зажала уши ладонями. Зажмурила бы и глаза, да они уже заметили, увидели ту, на кого указала Заозёрская. А девица эта, княжна Глинская, прибывшая когда-то с семьёй из Литвы, и в самом деле отличалась от всех и покроем платья, и драгоценностями, и тем, как держалась – не скромно, потупив голову, а гордо, вызывающе. А пуще всего поражала красотой столь яркой, что в тот же миг поверила Соломония во все наговоры, что нашептали ей вчерашним вечером о княжне. А в хоромах великокняжеских поговаривали, что государь Василий Иванович увлечён красавицей из Литовских земель. Шептались, что великий князь принялся привечать её родичей, несмотря на то, что старшего из рода Глинских – князя Михаила – пять лет уже держал в темнице.

Михаил Глинский перед отечеством, в какое пришёл со всеми своими людьми, провинился крепко. В те годы, когда полки московские взяли Смоленск, князь Глинский возомнил, что сей богатый удел Василий III дарует ему за его переход на Русь. Но великий князь Московский прибрал Смоленск к своим рукам. Князь Михаил обиделся и пошёл на измену, повёл литовское войско к Орше. При тех битвах русские много людей потеряли и крови пролили немало[124]. За ту измену и повелел Василий бросить главу Глинских в темницу. Теперь же поговаривали, что великий князь желает помиловать и даже возвысить князя Михаила, и всё оттого, что просила его о пощаде юная красавица Елена.

Соломония не отводила взгляда от княжны: «Ох, и хороша литовка, нездешней, яркой красотой хороша!» И тут же заныло, заболело сердце: «Как же великий князь? Неужто правда желает свершить грех непростительный?» Служба началась, а великая княгиня стояла ни жива ни мертва, так что ближайшая боярыня подтолкнула её под локоток. Соломония опомнилась, принялась молиться и кланяться. Она возносила молитвы за двоих: за себя и за супруга своего – великого князя Василия.

Московский правитель в этот час восседал перед митрополитом Даниилом. Не всегда государь мирской и господин духовный сходились во взглядах, но в сих вельможах, сидевших друг против друга, сошёлся и нрав, и интересы общие. Василий прибыл к духовному наставнику просить невозможного: развода с великой княгиней, с которой двадцать лет назад соединил его Господь. И повод для того казался веским: не могла Соломония родить детей. До митрополита уже дошли скандальные слухи о внимании, какое оказывал сорокачетырёхлетний государь юной красавице Глинской. Род Глинских доверия владыке не внушал. Что говорить об одном лишь мятежнике Михаиле? Да и в самом семействе напутано да намешано враждебных для Руси кровей[125]. Но Елена всего лишь девка, красивая да справная. Раз желает великий князь делить с ней постель, в том ему следует помочь, а Глинским при случае указать, кому они обязаны возвышением своим.

– Того, что Господь соединил, порушить нельзя, – отряхнувшись от дум, проговорил Даниил. – Но, великий князь, ежели супруга ваша пострижётся в монахини…

Митрополит замолчал, безмолвствовал и князь Василий. Оба почти не дышали, ждали, кто же первым промолвит слово, решающее судьбу великой княгини Московской. Даниил потянул ещё и произнёс вкрадчиво:

– Великая княгиня часто бывает в монастырях, молится с таким прилежанием, какое и у послушниц монастырских не сразу сыщешь. Какой же доли желать столь святой женщине, как не служение Богу?

Василий с облегчением вздохнул, поднялся с лавки, крытой нарядной камкой:

– Благословите, батюшка, на разговор с великой княгиней.

А Соломония этим вечером и сама искала встречи с супругом. Она зазвала великого князя в свою светёлку, ластилась к нему, подносила кушанья одно лучше другого. И сама постаралась, принарядилась, стала такой, какой Василий давно её не видел. Сидели супруги напротив друг друга, как голубки, а старец пел им песни старинные. За ним призвали скоморохов, насмешивших до колик в животе, следом ввели иноземца с юркой, забавной обезьянкой. К ночи хмельной князь и не заметил, как очутился в объятьях Соломонии. Он дивился жарким, любовным речам её, ненасытности, словно подменили супругу, говорившую целыми днями о грехе и прожившую половину их совместной жизни в монастырях и скитах.

Но наутро Василий отрезвел и не пожелал отступиться от задуманного. Княгинюшка ещё дремала на ложе любви, когда супруг заговорил о монастыре, который выбрал для постоянного проживания Соломонии. Но великая княгиня не стала смиренно слушать, она будто обезумела. Женщина кричала, топала ногами, обвиняла великого князя в блуде с литовкой. Устав от брани, Соломония упала ничком на измятые простыни, казалось, ещё хранившие тепло их тел. От жалостных рыданий супруги дрогнуло сердце государя. Он припомнил, как выбирал её из сотен невест, как сладко жилось с молодой женой первые годы. Но жалость прошла, как только Соломония оторвала от подушки опухшее от слёз лицо и крикнула:

– Не пойду в монастырь! Не постригусь в монахини! Желаешь жить с литовкой, живи с ней в грехе!

С того дня Москва и вся Русская земля разбились на два лагеря. Одни говорили, что великому князю надобен наследник, оттого и не отвергали развода меж венценосными супругами. Многие из бояр в Думе высказывались с жестокой решительностью: «Неплодную смоковницу вырубают и выбрасывают из виноградника!» Но другие – благочестивые твердили, что нет вины великой княгини в том, что порешил сам Господь. Из Иерусалима пришло письмо от патриарха Марка с предостережением Василию III: «Женишься вторично – будешь иметь злое чадо, и царство твоё наполнится ужасом и печалью, кровь польётся рекой, падут головы вельмож, города запылают…» Письмо патриарха великий князь сжёг, для себя он давно всё решил, не мил был ему свет без Елены. Споры продолжали вести долгие, в пределах Кремля они доходили до драк. Род Сабуровых собирал приверженцев на свою сторону, но глас митрополита Даниила решил всё. В Москве объявили: великая княгиня Соломония отказывается от мирской жизни и отправляется на вечное житьё в Суздальский Покровский монастырь. Ближайшие к Сабуровой горничные девки шептались по углам, что под иноческой одеждой укрыла княгиня синяки и ссадины: побоями и бранью супругу государя принудили сделать роковой шаг.

Соломонию, всю в чёрном, вывели на крыльцо, но прежде чем успели запихнуть в возок, она вскинула руку в сторону Василия:

– Бог видит и отомстит тебе, гонитель!

Дверцы возка поспешили захлопнуть, и кони, набирая ход, понесли его из столицы.

Нетерпение государя было столь велико, что уже через два месяца Москва отпраздновала великокняжескую свадьбу. Под венец с Василием III шла шестнадцатилетняя княжна Елена Глинская. Ради невесты государь сменил свой облик, надел польский кунтуш и красные сафьяновые сапоги, столь узкие, что всю торжественную церемонию с трудом сдерживал болезненные охи. А более всего дивились тому, что Василий Иванович обрил бороду[126]. Шептались, что великий князь исполнил этим шагом каприз Елены, которая была привычна к облику иноземцев. Свадьба гуляла три дня, после пошли празднества медового месяца, за ними масленичные гулянья, и никто не ведал, что в великом Суздале инокиня София, бывшая в миру великой княгиней Соломонией, родила сына. Великокняжеский отпрыск пришёл в неласковый для него мир раньше срока, был слабеньким, но живым. Настоятельница послала известие о том митрополиту Даниилу и получила в ответ наказ крепко сохранить сию тайну.

Ослабевшая от тяжких родов Соломония плакала и благодарила Бога. Она глядела в сырой каменный потолок кельи таким радостным взором, словно видела уж перед собой разверстые, сияющие небеса.

– Посмотрим же, Господь, кого родит Василию его литовка. А ведь наследник – вот он!

Женщина велела повитухе наклониться поближе, шепнула:

– Укрой сына. – И сунула в грубую руку золотой крестик.

Наутро монахини вошли в келью и по приказу настоятельницы отняли у инокини прижатого к груди младенца. Хотели посмотреть, жив ли ещё ребёнок, да едва не окаменели. Дитя не было, только тряпичный кулёк[127].