Для великого княжества Московского настало время тревог и потерь. Василий III, узнав о свержении своего ставленника Шах-Али и предательстве казанцев, повелел собрать войска. Московский государь кипел гневом, он желал утопить в крови земли, которые уже считал своими. Но пылающую молнию ярости так и не метнул, опасаясь очередного нападения западного соседа.

С Великим княжеством Литовским Московская Русь воевала десятый год. Причин для того за многие годы набралось предостаточно: замешались там пленение и смерть великой княгини Елены, сестры Василия III; союз литовцев с крымцами, бесчисленными набегами своими опустошавшими русское пограничье, и отказ Москвы вернуть Литве богатый город Смоленск. Военные столкновения случались ежегодно, даруя победу то одной, то другой стороне. Но последнее время удача покровительствовала московитам. Вот и год назад воевода Василий Годунов прогулялся со своими отрядами под Полоцк и Витебск. А за полгода до того русские полки побили под Сокалем хоругви Сигизмунда, прошлись с разорительными набегами по литовским рубежам и достигли окрестностей самого Вильно.

Великий князь Московский ожидал ответного похода от Сигизмунда, но сначала пришли вести о начале войны литовцев с Ливонским Орденом. А следом и на русские земли нагрянула беда: летом через земли рязанские двинулась крымская орда Мухаммад-Гирея. Заполыхали огнём деревни и города, загорелись поля с колосившимся хлебом, стога с сеном. Василий III отправил на татар запасные полки князя Андрея Старицкого. Москва, затихнув в тревоге, ожидала приближение врага.

Крымцы переправлялись через Оку. Князь Андрей встречал татар на другом берегу. Старицкий жаждал встречи с врагом лицом к лицу. Его серый в яблоках жеребец с могучей, широкой грудью, опоясанной серебряной сбруей, тихонько ржал, косился на князя умным глазом. Конь рвался в битву. Были полны отваги и русские воины, прибывшие на берег Оки. Полки выстроились на холмах: отдельно конные дружины, отдельно пешие лучники и особый отряд ратников, вооружённых пищалями. На них у князя Старицкого была особая надежда. У крымцев, чьё войско по большей части состояло из кочевников, огнестрельного оружия не было, хотя разведчики доносили о присоединении к хану отряда литовского воеводы. У литовцев могли оказаться и пушки, и пищальники.

Выстроившись, московиты наблюдали, как стекалась татарская орда на противоположный берег. Воинов было много, и каждый из них вёл за собой двух заводных лошадей. Словно чёрная туча наползла на берег Оки. Потемнела и река, отражая в своих спокойных водах невиданную рать. Князь Андрей нахмурился, заметив босоногих пленных, которых пригнали на берег татары. Их погоняли плетьми, заставили заходить в воду и ломать камыш. Воины ловко и привычно вязали подобие малых плотов, на них укладывали сёдла, верхнюю одежду и оружие. Плотики привязывали к хвостам лошадей и плыли вперёд, ухватившись за узду и гриву руками. Вскоре вся река на месте переправы покрылась торчавшими из воды людскими и лошадиными головами. Князь Старицкий, заворожённый этим зрелищем, наблюдал за переправой врага. Уже не один воевода подлетал к нему на горячем скакуне и спрашивал нетерпеливо:

– Не пора ли, батюшка-князь?!

Передовая сотня противника вскоре приблизилась к берегу, и крымцы торопились заседлать коней. Князь Андрей, словно очнулся, поднял руку. Отряды лучников бросились на крутой берег, но татары оказались проворней: первые десятки уже выскочили им навстречу. Низкорослые, коренастые лошадки взбирались по речному склону, словно горные козлы, помогая своим хозяевам заиметь преимущество. И уже нёсся над Окой дикий крик, устрашающий русские рати, и мчались бесстрашные всадники, ловко уклоняясь от стрел лучников. Да и метились в противника не все, многие растерялись, увидав, как близко подошли татары, принялись отступать, но их нагоняли, рубили со свистом головы русских ратников, пронзали короткими копьями тела. Пищальники, до которых не дошёл вовремя приказ, не успели раскрыть пороховницы, остались с пищалями, словно с палками. Они побежали прочь, вжимая голову в плечи, но настигали их копыта всадников и сшибали с ног, топча в страшной толчее. Князь Андрей от волнения позабыл все команды, махал рукой, истошно кричал:

– Вперёд! Вперёд!

Ратники бежали вразброд, недружно. Так же вразнобой, сбитая с толку противоречащими указаниями, метнулась на крымцев княжеская конница. Но её смяла неудержимая лавина, всадники спутались и заметались где-то посреди войска татарского. Рубились они отчаянно, не видя иного выхода, и гибли бесславно, не в силах остановить силу вражью. А по Оке всё ещё плыли воины хана Мухаммад-Гирея, и казалась несметной его рать, непобедимой сила, созревшая на степных крымских просторах. К вечеру всё было кончено: полки князя Старицкого разбиты. А крымцы, не сдерживаемые более никем, устремились на беззащитную Рязань.

Рязанская земля зашлась плачем десятков тысяч людей. Грозный Мухаммад-Гирей всё сметал на своём пути. Из Казанского ханства на Русь шло войско Сагиб-Гирея, по дороге был взят и опустошён Нижний Новгород. Царствующие братья сошлись у Коломны. Вслед за Рязанью и Нижним Новгородом запылали земли коломенские. Ужас обуял русских людей, казалось, вернулись времена нашествия Батыева, когда татаро-монгольские орды беспрепятственно гуляли по землям Руси. Крымцы и казанцы, соединяясь в страшной силе, не жалели и не щадили никого. Великому князю Василию доносили о сожжённом Никольском монастыре на Угреше, а в большом селе Острове, близ Москвы, подвергся разграблению и поджогу великокняжеский дворец.

Враг подступал к столице. По ночам было видно зарево от пылающих окрестных деревень, и горожане в панике бежали прятаться в Кремль, тащили за собой детей, погоняли коней, впряжённых в телеги с добром. От всеобщего крика и паники в Москве сделалось большое смятение. Страху прибавил слух об отъезде великого князя в Волоколамск, Москву Василий III оставлял на зятя своего – царевича Петра Худай-Кула.

Великая княгиня Соломония выбежала на высокое крыльцо в чём была: простоволосая, в сермяге. Она только что вернулась с молебна в монастыре. Женщина бросилась под копыта коня, остановила царственного супруга. Вскинула княгиня руки и вскричала с болью:

– Куда же ты, батюшка великий князь?! Почто покидаешь людей на погибель татарскую? Почто не возьмёшь сабельку острую, не бросишь клич громкий да не пойдёшь на битву с басурманскими царями?!

Князь Василий руки жены оттолкнул, но опомнился, подумал, как много люда смотрит на него, потому произнёс громко, внушая своему голосу больше твёрдости и уверенности:

– Я иду в Волоколамск собрать войско, а Москву будет оборонять царевич Пётр! Закройтесь в Кремле и с божьей помощью за стенами его пересидите беду великую.

Соломония рассмеялась с издёвкой, укоризненно покачала головой:

– От татар обороняемся и на татарина надеемся! Как же царевич Пётр защитит православных, ежели он сам перевёртыш и бывший басурманин?

К государю подобрался дворецкий Захарьин. Василий III незаметно скосил глаза, прошептал:

– Хватайте великую княгиню, и в телегу её. В Волоколамске отправлю её в монастырь, пусть там помолится об освобождении Руси от беды.

Сказал и хлестнул коня, уже не оглядываясь, не глядя, как люди дворецкого справляются с обезумевшей Соломонией.

А окрестности Москвы уже полыхали со всех сторон, оказался свободен лишь один путь – на Волоколамск. Как только дружина великого князя покинула столицу, тяжёлые кремлёвские ворота захлопнулись и заперли в невозможной тесноте огромные толпы людей.

В день 29 июля 1521 года казанско-крымская орда подступила к Москве. Ханы Мухаммад и Сагиб пировали в селе Воробьёво. Виночерпии вскрывали столетние дубовые бочки с великокняжескими медами. Хмельной напиток лился рекой во славу великой победы рода Гиреев. А в Волоколамске московский князь Василий стоял перед трудным выбором. Следовало бы бороться с врагом, собирать рати и рисковать потерять всё. А можно склонить голову, сломить на время гордость великокняжескую и спасти жизнь свою и власть над Русью. Московский государь решился на второе: он запросил переговоров.

Хан Мухаммад-Гирей потребовал, чтобы Москва признала себя данником Крыма и платила ему по уставу древних времён, как платили сотни лет князья Московские Золотой Орде. Унизительный для Василия и всей Руси договор был подписан. По заключении мира крымский и казанский ханы вернулись в пределы своих земель. Громкая победа подняла престиж династии Гиреев, как в Бахчисарае и Казани, так и во всём мусульманском мире. И тогда никто не мог предвидеть, что время, столь счастливо начавшееся для властвующих сыновей хана Менгли-Гирея, закончится для них нежданной трагедией.

Пока Гиреи праздновали свой оглушительный успех, деятельный ум Василия III не дремал. Великий князь не стал предаваться унынию, а принялся искать выход из создавшегося положения. Взор его обратился на запад.

– Нужен мир с Сигизмундом, – увещевал он послов, отправлявшихся в Краков.

Готовясь к отъезду, озадаченные дипломаты до хрипоты спорили в Посольской избе, решали, какие речи вести перед королём Польши и великим князем Литвы, чем улестить Сигизмунда I, как задобрить. В долгих пререканиях потеряли голос, исписали не один лист дорогой китайской бумаги, а к единому решению так и не пришли. Ближе к полуночи, когда и послы, и дьяки, утомившись, лишь лениво перебранивались меж собой, в зале раздался громкий, весёлый голос:

– А не лучше ли припугнуть короля?!

Служители Посольской избы встрепенулись, радостно улыбнулись и поднялись навстречу боярскому сыну и воеводе Ивану Еропкину-Кляпикову. Сын покойного ныне дипломата Михаила Кляпика в Посольскую избу захаживал частенько, и советы любил давать в запутанных случаях. От отца достался ему изворотливый ум и способность находить неординарные решения. И хотя для служения великому князю Иван Кляпиков избрал военное поприще, но тянуло его и к дипломатическим делам. Вот и сейчас явился в самый подходящий момент.

– Чем же припугнуть Сигизмунда, Иван Михайлович? – обрадованно спросил один из дьяков. – Мы уж головы сломали, сколько бумаги и свечей извели, а так и не знаем, что наутро батюшке князю доложим.

Воевода устроился на лавке, тряхнул русыми кудрями:

– И думать нечего. Король Сигизмунд – не дурак, ему ныне самому мир с нами нужен, чтобы сподручней было с ливонцами воевать. Да, и отписывал мне дружок старый, что проживает нынче в Кракове, про недовольства шляхтичей. Не нравится панам, когда трясут их мошну на воинские нужды, и литовские князья ворчат, от наших набегов немало их земель и городов пострадало. Мы в своё время сабельками в Литве славно помахали, а вам теперь надо речи говорить. Только ведите себя смело и с достоинством, мир не выпрашивайте, а предложите. А там, глядишь, дело и сладится.

– А коли не сладится? – недоверчиво спросил самый молодой из посланников, Семён Сабуров, находившийся в родстве с самой великой княгиней Соломонией.

– А ты для чего, Сёмка? – усмехнулся в пышные усы Кляпиков. Он с удовольствием оглядел высокий, крепкий стан Сабурова, его сверкающие чёрные очи. – Для королевы Боны великий князь пошлёт поминок[114], ты тот подарок и преподнеси лично в отдельной аудиенции. Говорят, королева падка на смазливых молодцев, непременно прислушается к твоим речам, а по-ихнему ты чешешь лучше всякого толмача и обхождению галантному тебя иноземцы обучали. Только ты не будь увальнем, не забудь красу её вознести до небес, да глазищами своими просверкай, так чтоб жар в её груди разгорелся.

Семён хмыкнул, расправил плечи, но отнекиваться не стал, поинтересовался только:

– Не больно-то наш батюшка, великий князь, Соломонию Юрьевну слушает. С чего это Сигизмунду соглашаться со своей супругой, мало ли чего женщина станет напевать?

– Красив ты, Семён Андреевич, и неглуп, но непредусмотрителен, – беззлобно рассмеялся княжеский воевода, – отправляешься ко двору вражескому, не разведав обстановки. А Бона эта с первых дней старого короля оплела так, что он и решений без неё не принимает. Так что в посольстве у тебя роль будет неприметная, не парадная, но самая что ни на есть главная.