В Бахчисарае хан Мухаммад-Гирей задумчивыми шагами мерил роскошную приёмную. Дворец крымского повелителя был полон изысканной мебели, дорогих ковров, великолепных ваз и других творений искусных мастеров. Его гарем славился прекрасными женщинами, а жёны происходили из самых могущественных и влиятельных родов. За спиной хана стояли шестеро сыновей, близких ему по духу и поддерживающие отца во всём. Он сумел за эти годы укрепить свою власть и вёл самостоятельную политику, проявляя при этом уважение к правителю Османской Порты султану Селиму. Ныне султан упокоился с миром, и тёплым осенним днём на трон Истанбула взошёл двадцатишестилетний Сулейман. Новый султан – ровесник его сына Газы, а матерью Сулеймана была непревзойдённая Айша Хафса – сестра хана Мухаммада. И всё же опасения оставались. Когда находящегося в неволе молодого льва лишают клетки и выпускают на свободу, он становится непредсказуем, как и Сулейман, дольше года лишённый права высказывать своё мнение. Мухаммад-Гирей побывал на церемонии восхождения султана Сулеймана на трон, уверил османского повелителя в прежних, добрых отношениях с Истанбулом. Но не повёл себя, как вассал, пресмыкающийся пред могущественным сюзереном. Сулейман виду не показал, но поведение стареющего дядюшки могло ему не понравиться.

А хан Мухаммад не желал преклонять голову, как не подчинялся последние годы его отец Менгли-Гирей. Когда-то обстоятельства и долгая борьба за крымский улус заставили хана Менгли признать себя вассалом османского правителя. Но его дипломатический талант, а может, и счастливая звезда позволяли сохранять лицо и не опускаться до унижений слуги перед господином. Мечты же Мухаммада возносили его ещё выше: видел себя нынешний крымский хан собирателем и владетелем всех улусов, некогда принадлежавших Золотой Орде. Он желал возвыситься над всеми, господствовать на обширных землях «Тахэт иле»[111]. И многое для достижения великой той цели Мухаммад-Гирей уже сделал.

В год его воцарения в Бахчисарае бежали в степи за Перекопом ногайцы, которых разбили и погнали с привычных кочевий казахи. Бей Ногайской Орды Алчагир вместе с сыном Урак-мурзой смиренно просили убежища у могущественного крымского хана. Мухаммад-Гирей ногайцев принял, а в ответ потребовал признать его верховенство над вольными степняками. Ногайцы дали в том клятву. Хан обещаниями кочевников удовлетворился и занялся другим улусом – обратил свой лик к Казани…

Капиджи[112] Анвар терпеливо ожидал у дверей, стоило Мухаммаду бросить на слугу взгляд, как он, поклонившись, доложил:

– Послы ожидают, повелитель, прикажете нести одежды?

Наряд для приёма послов, приготовленный, уже лежал на тахте: кафтан из золотой парчи с воротом из искрящегося соболя и высокий головной убор, обитый красным шёлком и украшенный дорогими каменьями. Пока прислужники помогали ему облачиться, Мухаммад-Гирей мысленно готовился к очередному триумфу. Гонцы с берегов Итиля принесли долгожданную весть: ханство, власть над которым оспаривали Москва и Бахчисарай, ныне желало видеть своим повелителем представителя рода Гиреев. Хан Мухаммад решал недолго, в своё время ещё отец готовил на это место солтана Сагиба, ему и брать власть над Казанью в крепкие руки.

Сегодня на приём казанского посольства он ожидал своего младшего брата, но к нему в комнату с почтительно прижатыми к груди руками вошёл калга-солтан Бахадур. Старший сын был неказист с виду – невысок, широк, при ходьбе переваливался с ноги на ногу, как утка, но его неуклюжесть была лишь видимостью. В бою с Бахадуром никто не мог совладать, да и в государственных делах солтан ни разу не оплошал. Ему в своих думах Мухаммад-Гирей прочил ещё один трон, отпавший когда-то от золотоордынского владычества – степной Хаджитархан. Пусть посидит на нём наследник, наберётся опыта управления ханством, а когда придёт срок поднять упавшие поводья власти в Крыму, вернётся в Бахчисарай мудрым повелителем.

Но прежде следовало закончить с Казанским улусом, так и сказал он сыну, когда Бахадур стал жаловаться на мурзу Урака. Ногаец оказался своевольным сверх меры, не желал признавать решение своего отца – бея Алчагира во всём подчиняться крымскому господину. Ныне мурзу Урака унесло в битву на казахов, что когда-то изгнали ногайцев из родных степей. А вот в речах тайных, как докладывал калга-солтан, тщеславный мурза замахивался на Хаджитархан.

– Повелитель, надо бы призвать Урака к ответу, – говорил Бахадур, сжимая рукоять сабли.

Глаза солтана яростно сверкали, прикажи ему, и бросится в погоню за ненавистным ногайцем. Мухаммад-Гирею докладывали о недавно случившейся сваре, недостойной обоих вельмож. Поговаривали, будто на невольничьем рынке Бахадур и мурза бросили взгляд на одну и ту же невольницу, только Урак успел совершить сделку вперёд, и уступить красавицу калга-солтану не пожелал. «Может, девка та и не стоила подобных хлопот. Но в невольнице ли дело? – подумал хан. – Вражда Бахадура с Ураком родилась не сегодня и даже не вчера, она, словно чёрная тина, тянется из далёкого прошлого. Когда-то ногайцы выступали на земли Крыма вместе с ханами Большой Орды, топтали виноградники, крушили стены городов, разоряли селения. Ногайцы тогда считались злостными врагами наравне с сарайскими ордынцами. А Бахадур, который не участвовал в тех битвах, потому как был слишком мал, продолжает считать ногайцев врагами и по сей день. Уж не с молоком ли матери, которой не раз приходилось бежать от жестоких кочевников, передалась Бахадуру эта ненависть?» Хан Мухаммад не забыл тех неспокойных лет, но с возрастом он стал терпимей и научился делать врагов союзниками ради великой цели, когда-то казавшейся призрачной мечтой, а ныне становившейся осязаемой. Потому и осадил горячившегося сына:

– Солтан, не дело ссориться с ногайцами. Урак недостоин твоего гнева. Он всего лишь мурза, а над кочевниками главенствует его отец Алчагир. Ныне он во всём слушается меня, пусть и сына призовёт к ответу, я распоряжусь. А сейчас нам предстоит выслушать казанских послов.

– Вам известно, с чем они прибыли, повелитель?

– Вести хорошие: казанцы, наконец, решились призвать на трон Гиреев.

Бахадур обрадовался:

– Они рассорились с князем Василом?!

– Рассорятся, как только солтан Сагиб прибудет к воротам Казани.

Мухаммад поймал досаду во взгляде калги-солтана, хоть сын и отвёл торопливо глаза. Тщеславному Бахадуру всего было недостаточно, даже титул второго лица в государстве казался ему мал. Когда скончался хан Мухаммад-Эмин и правящий род Казани прервался, из Бахчисарая в Москву отправилось посольство: Крым потребовал казанский трон для солтана Сагиба. Бахадур с тех пор возненавидел своего дядю, ведь ему самому не терпелось стать ханом в богатой и необъятной стране. Неприязнь не растаяла даже после того, когда Сагиб-Гирея обошёл касимовский претендент Шах-Али. По-видимому, и сейчас старший сын надеялся на своё скорое возвышение, а тут вновь, откуда ни возьмись, явился дядюшка, бывший немногим старше его, но дождавшийся высокого места – не призрачного и далёкого, как у него, Бахадура, а скорого и решённого. Хоть и отвёл калга-солтан взгляд, но подбородок его обиженно дёрнулся, и он, не выдержав, отошёл к окну.

Мухаммад-Гирей усмехнулся, припомнилось ему вдруг собственное нетерпение, как долго ждал он, когда достанется отцовский трон. Тогда других земель, кроме крымского улуса, роду Гиреев и не светило, а вот теперь, глядишь, станут править внуки и правнуки Хаджи-Гирея на безбрежных просторах Золотой Орды. Всё подберут: от малого удела до самого дальнего степного уголка. И султану османов придётся считаться с великим родом, и называть Гиреев не вассалами, а равными ему государями. Сладостные мечты, которые сбывались наяву, и вслед за Казанью, верил Мухаммад-Гирей, настанет черёд Хаджитархана. А пока Бахадуру стоило запастись терпением, для будущего хана терпение – не лишнее качество.

– Пойдёмте, калга-солтан, выслушаем, что нам хотят сказать казанцы.

Бахадур всё же не удержался, проворчал:

– Зачем их слушать, если и так всё известно и решено, отец?

– Пока Казань не в наших руках, и дело ещё не сделано! – возвысил голос Мухаммад-Гирей.

Расслышав гнев в голосе отца, наследник склонил голову:

– Я всего лишь хотел сказать, не лучше ли мне сейчас заняться ногайцами? Мурза Урак…

– Урак подождёт. Вдев одну руку в кафтан, найди второй рукав, а не спеши натянуть ичиги!

Бахадур не осмелился перечить, отправился с отцом принимать казанских послов. Но в течение всего дня Мухамад-Гирей продолжал ощущать горечь и непонятное беспокойство. И вызывало это чувство стремление сына уничтожить ногайского мурзу. Может быть, прав наследник, и мурза Урак опасен для них?

Уже в своих покоях Мухаммад-Гирей почувствовал, что не в силах заснуть, пока не избавится от тревоги. Он вызвал слугу, распорядился пригласить во дворец на утренний приём бея Алчагира, и, успокоившись этим, закрыл глаза. Сон повелителя был крепок, прошедший день стал едва ли не самым удачным в правлении Мухаммад-Гирея. Солтан Сагиб готовился отбыть на берега Итиля, где его ожидали казанские карачи. А хану Мухаммаду снился сон: он всходил на высокую гору, вершину которой озарял сияющий свет. Но стоило ноге его ступить на цветущее плато, как чья-то рука толкала его в бездну. Он успевал обернуться, но лицо злоумышленника скрывала тень. С этим щемящим ощущением беды повелитель и пробудился.

Но день, полный приятных хлопот, заставил забыть о тревожном сне, и уверения бея Алчагира в вечной преданности ногайцев унесли последние остатки беспокойства. И верилось, что впереди династию Гиреев ожидали только дни возвышений и великих побед. В этом был убеждён и солтан Сагиб, который с отрядом в триста всадников отправился в казанские земли. В столице северных земель его с нетерпением ожидали заговорщики.

В час, когда Сагиб-Гирей прибыл под стены столицы, Казань забурлила. Не ожидавшие нападения приспешники Шах-Али бросились созывать касимовцев. Воевода Поджогин метался по дворам, тщетно пытаясь собрать русских ратников. А казанские казаки, верные заговорщикам, уже выступали стройными рядами на подмогу крымцам. В Кремле, на Ханском дворе и на узких городских улочках началась резня. Как всегда случалось при переворотах, принялись грабить лавки русских купцов. Погром разрастался, выплёскивался на пригороды и караван-сараи, где московиты хранили свой товар. Общее радостное возбуждение овладело казанцами, возбуждение победителей, которые громили захватчиков и иноверцев. Такое же чувство рождалось в душах правоверных, какое жило в них при погроме московских купцов на Гостином острове. Тогда казанцы сполна насытились местью и немало обогатились. Вот и сейчас они приоделись в русские меха и одежды из сукна лучшего качества, пограбили серебряные и железные лавки, соляные амбары.

К вечеру всё было кончено. В казанском дворце воцарился ставленник Гиреев – солтан Сагиб. По воле всей Земли Казанской крымского солтана ожидало провозглашение повелителем величайшего из ханств. Довольный столь лёгкой победой новый правитель повелел отпустить в Москву свергнутого Шах-Али с женой и боярином Карповым. Воеводу Поджогина, купцов и дьяков, состоявших при русском посольстве, бросили в зиндан.

Так на гребне переворота на троне Казани воцарилась династия крымских Гиреев. Шёл 927 год хиджры[113].