Король Польский и великий князь Литовский Сигизмунд I колебался в своём выборе. Выгоден был мир с крымцами, но война с Москвой тяжким бременем ложилась на его государство и упускать шанс прекратить её не хотелось. Давно выплёскивалось недовольство народное на голову государя, а больше всех роптала знать, чьи доходы съедались бесконечными военными действиями. Только как остаться в добром союзе с теми и другими, Сигизмунд не знал.

Когда-то ему, пятому сыну Казимира VI, не светил ни один из тронов, которыми владел его отец. Королевич довольствовался судьбой младшего сына и не затевал тёмных интриг и подлых заговоров. Сам Господь решил дальнейшую судьбу Сигизмунда и, как говорили в народе, принц стал королём по воле случая, когда один за другим скончались его старшие братья. На трон Сигизмунд взошёл, будучи зрелым мужчиной, неумолимое время отсчитывало сороковой год жизни, но милостивый Господь и здесь проявил любовь к своему избраннику, даровав ему долгое и во многом счастливое правление. Ныне королю и великому князю шёл шестой десяток, и рукой его политики водила вторая супруга Сигизмунда, блистательная дочь миланского герцога Бона Сфорца.

Сын прославленного дипломата Кляпика подсказал верный ход русскому посольству: пойти двумя путями – официальным и через королеву Бону. Женщина, в чьих жилах текла кровь знаменитых Медичи и Борджиа, отличалась не только красотой, непревзойдёнными амбициями и тягой к закулисным интригам, но и любовью к мужскому полу. На этой слабости дочери герцога Сфорца и попытался сыграть молодой посланник московитов Семён Сабуров.

Посольство прибыло в Краков к концу лета. Это было время, когда королевский двор предавался празднествам, охотам и бесчисленным развлечениям. Бона Сфорца упивалась первой весомой победой: она добилась от царственного супруга утверждения прав своего малолетнего сына на Великое княжество Литовское. Торжественная церемония намечалась на осень, а пока двадцативосьмилетняя королева занималась в Польской столице галантными делами. Ни шляхта, ни литовские князья не отличались прежде тонкостью нравов и изысканностью манер, Бона взяла на себя тяжкий труд преобразить мужиковатых и грубых вельмож в подобие итальянских синьоров. И многое за эти четыре года ей удалось. Изменились до неузнаваемости дворцовые залы, появились в них шик и роскошь, ранее имевшие налёт безвкусия. В нарядах дам появилось декольте, открывавшее женские прелести столь глубоко, что у кавалеров дух захватывало, а язык сам собой начинал произносить любезности, а не отпускать колкости и скабрезные шуточки. Свиту самой королевы украшали не только красивые женщины, но и талантливые художники, поэты, скульпторы и архитекторы. Целыми днями эта жужжащая и щебечущая толпа бродила за своей покровительницей, не оставляя её одну, и московскому посланнику Сабурову не сразу удалось обратить на себя внимание прекрасной итальянки. Ему помогло ещё одно увлечение Боны: государыня обожала охоту, азарт кипел в её горячей крови, и трудно было сыскать лучшую наездницу среди придворных дам.

Конец лета благоприятствовал охотничьему сезону, в лесах под Краковом водились олени, откормившиеся на желудях кабаны, озёра покрывали стаи жирных уток. Утро стояло холодным, уже во всём чувствовалось приближение осени: и в заметно поредевших рощах, и в золоте и багрянце листвы, проглядывавшей в зелёном массиве. Главный лесничий уже ожидал молодую королеву на опушке, рядом с ним в нетерпении теребил свой кожаный пояс и Семён Сабуров. Он более часа вглядывался в серую ленту дороги, ожидая прибытия её величества, и какие только мысли не посетили голову удалого молодца.

А задуматься было над чем. Московское посольство загостилось в Кракове, давно уж были переданы королю и великому князю Сигизмунду все грамоты, предъявлено предложение о перемирии, а ответа от государя не могли дождаться. Сигизмунд вёл себя с русскими послами ровно, не оказывал особого почёта, как посланнику Папы, что прибыл накануне из Рима, но и враждебных действий не предпринимал. Вся надежда теперь была на королеву Бону, а красавец Сабуров, на которого возложили тайную миссию, не смог добиться даже обычного приёма у польской владычицы. На эту охоту Семён отправился от отчаяния, не зная, куда деваться от косых взглядов товарищей по посольству, от их язвительных шепотков и насмешек.

Бона Сфорца виделась ему неприступной крепостью, которую следовало взять непременно, если не хитростью, то штурмом. Главный королевский лесничий оказался Сабуровым давним родственником по материнской линии, связью этой и воспользовался Семён, и теперь томился ожиданием в сырой прохладе, одёргивая нарядный польский кунтуш, приобретённый с целью привлечь к себе благосклонный взгляд искушённой женщины. Часами наблюдая за прогулками Боны в дворцовом парке, Сабуров заметил, что королева предпочитает в своих одеждах цвета от голубого до глубокого синего. Таким же был и его кунтуш, украшенный серебряными пуговицами и канителью. Кунтуш обошёлся недёшево, но Семён Андреевич не скупился, решился даже на невероятное: подбрил бородку и усы на манер итальянских синьоров. Зеркало показало не привычного Сёмку Сабурова, а миланского князя, не меньше. Как же хорош он стал в этом голубом кунтуше и такой же шапке с белым пером, с горящими чёрными очами, соболиными бровями и видом столь решительным и отважным, что трактирная служанка, где они стояли на постое, даже ахнула тихонько и залилась румянцем. И вот ожидал он ту, ради которой готов был совершить любые безумства, а время тянулось бесконечно, и Сабуров совсем отчаялся, прежде чем на дороге появилась кавалькада нарядных всадников.

Королева была в голубом, и русский посланник увидел в этом хороший знак, он тронул поводья коня и пристроился в конец длинной вереницы королевской свиты. Рядом ехали молодые поляки, разодетые с щегольской роскошью, все разговоры их крутились вокруг тёмной истории, связанной с королевой. Поляки не стеснялись в выражениях, по-видимому, считая, что молчаливый московит не понимает языка, а Сабуров с жадностью вслушивался в очередной скандальный слух, связанный с Боной. По Кракову уже ходила невероятная история о девушках, пропадавших в поместьях госпожи. А поместий тех было неисчислимое множество, ведь старый король, обожавший супругу, дарил ей новые земли и целые княжества, словно кольца или ожерелья. Теперь поговаривали, что Бона Сфорца удалялась в дальние замки, дабы там предаваться дикому ритуалу. Она купалась в крови девственниц, чтобы не потерять свою красоту и молодость. Глядя на цветущую молодую женщину, горожане охотно верили в подобные слухи и разносили их по всей стране.

Сегодня же молодые паны, попутчики Семёна Сабурова, смаковали очередные подробности интимной жизни королевы. Говорили, что неудовлетворённая старым королём Бона устраивала оргии со своей охраной. Ей приписывали пять, а то и десять любовников, но за этими злорадными высказываниями Сабуров расслышал нотки задетого самолюбия. И подумалось ему: «Уж не клевещут ли на красавицу-итальянку все эти щеголи, оттого что их вздыхания и признания были отвергнуты?»

Резкий звук рога сообщил всем, что взят след оленя, и охота началась. Новая забава отвлекла молодых вельмож от развлекавших их сплетен, и они поспешили в лес, а следом помчался и русский посланник, стараясь не терять из виду голубую амазонку королевы Боны. Молодой олень, поднятый лаем борзых, оказался выносливым и увёртливым. Его уже настигали, окружали с трёх сторон, загоняли в овраг, но самец в очередной раз отыскивал лазейку и уходил из-под носа незадачливых охотников. Придворные паны выпустили не одну стрелу в мчавшуюся впереди цель, но никто не попал в оленя. Уязвлённые и разгорячённые долгой погоней поляки выкрикивали:

– Пся крев! Этот самец заколдован!

– Не сам ли хозяин леса преобразился в это чудовище?!

Королева Бона рассердилась, на громкие сетования неудачливых вельмож отвечала резкостью:

– Когда хочешь оправдать свою никчёмность, приплетёшь и духов, и колдовство!

Многие из охотников стали отставать, кто-то, не выдержав долгой скачки по лесу, а кто, обиженный словами итальянки. Сабуров продолжал мчаться вперёд, уклоняясь от веток, хлеставших лицо, он следовал не за оленем, а за голубой амазонкой госпожи. У длинного извилистого оврага они потеряли всех, кто ещё гнался за оленем и летели, как выпущенные стрелы вдвоём, пока конь Боны, перескакивая через упавшее дерево, не споткнулся. Королева вылетела из седла, и Семён в мгновение ока соскочил со своего жеребца и оказался около молодой женщины.

Она лежала на траве, потеряв сознание. Шапочка из голубой парчи слетела с головы, и рыжеватые локоны разметались по траве, смешиваясь с золотом первых опавших листьев. Мужчина опустился на колени и приподнял голову Боны. Он ещё не видел её лица так близко, и теперь был очарован этим белоснежным овалом с правильными, изящными чертами. Королева обладала великолепной фигурой, которую не испортили роды, и прекрасным обольстительным ртом. Невозможно было представить такую красавицу в объятьях грузного короля с его редкой седой шевелюрой, крупным носом и вечно багровым лицом. Семён разглядывал женщину, лежавшую перед ним, и мечтал о невозможном. Он хотел оказаться на месте тех, о ком распускают слухи придворные поляки, если они и в самом деле не только стоят на страже у дверей опочивальни, а входят туда по ночам.

Бона вздохнула и пошевелилась, а Сабуров поднял женщину на руки. Несколько мгновений она непонимающим взглядом разглядывала его мужественное лицо:

– Кто вы, синьор рыцарь? – спросила королева по-итальянски.

Он возблагодарил Бога, что и этому языку его обучали, оттого ответил на певучем, более предназначенном для объяснений в любви языке:

– Я счастлив, Ваше Величество, что оказался сегодня на вашем пути. А теперь позвольте, посажу вас на своего коня, ведь ваш жеребец умчался прочь.

Она кивнула головой и не воспротивилась тому, что мужчина так и не опустил её на землю, донёс на руках до коня, а после легко вскинул и усадил в седло, словно она была пушинкой, а не женщиной из крови и плоти. Сабуров повёл коня на тропу, ощущая затылком пристальный изучающий взгляд Боны. Усилием воли он запрещал себе оборачиваться, взглянул на королеву, лишь когда они выбрались на поляну. Золотисто-карие глаза Боны смотрели на него, не отрываясь, королева улыбнулась, лукаво изогнув уголки розовых губ:

– Вы не назвали своего имени, синьор?! Не заставляйте меня думать, что вы – лесной дух и исчезнете среди листвы, как только появится моя свита. Ведь мне ещё до вашего исчезновения хотелось отблагодарить спасителя.

– Простите, Ваше Величество, – с поклоном произнёс он. – Меня представляли вам и вашему супругу королю в составе русского посольства. Но едва ли вы запомнили меня, я – Семён, Семён Сабуров.

– Московит? – Женщина скользнула по нему уже задумчивым взглядом, видимо, пыталась припомнить мужчину среди множества посланников, представленных когда-то королевской чете. А может, иные мысли проносились сейчас в её очаровательной, но далеко не легкомысленной головке.

Бона Сфорца славилась редким умом и прекрасным владением политики, какие мысли одолевали её сейчас, невозможно было предугадать. И Семён решился действовать, дабы не позволить государыне видеть в нём только московита и врага, а вернуться на путь дружеского и почти интимного общения, уже витавшего между ними.

– Я не жду благодарности от вас, прекрасная королева, счастлив уже тем, что судьба позволила быть вам полезным. Позволите ли в знак вашего дружеского расположения поцеловать вашу руку?

Она колебалась мгновение, стянула длинную перчатку с руки и протянула тонкую изящную ладонь:

– Вот вам моя рука, рыцарь, а с ней и моя благосклонность.

Дворцовые сплетники не ошибались, Боне нравились мужчины, и хотя она в первую очередь ценила в них ум и различные таланты, но вид крепкого, привлекательного мужчины невольно будил в королеве низменные желания. А этот представитель мужественного племени, хоть и насторожил своей принадлежностью к враждебной Москве, запал в душу молодой женщины, как рыцарь из романов, которыми она увлекалась по моде того времени. Он был так галантен, предупредителен и загадочен и столь непохож на грубоватых, злых на язык польских вельмож, что королева пожелала не отпускать Сабурова от себя. И уже со следующего дня русский посланник повсюду сопровождал прекрасную госпожу. А к концу сентября король Польши и великий князь Литвы Сигизмунд I заключил мир с Москвой.