Гаухаршад зазвала своего придворного астролога для важного дела. Уже давно госпожа вступила на скользкую дорогу тайного заговора. Сегодня она решила исполнить давний замысел, который сама же и отодвигала, не уверенная в собственной правоте. Она не сразу решилась доверить свои планы старому предсказателю – могли ли далёкие звёзды и их непонятные расположения сказать, удачен ли её выбор?

Поклон старика был полон достоинства и изящества. Гаухаршад каждый раз ловила себя на мысли, что худая, немощная фигура провидца лжёт и скрывает под складками широкого плаща, который Юраучы никогда не снимал, другое – молодое и ловкое тело. Ханбику на мгновение обуял страх, уж не подослан ли звездочёт коварными недругами, чтобы выведать все задумки и бросить её на расправу жестоким врагам. Старик заговорил, и Гаухаршад выдохнула, подумав, что невозможно подделать такой скрипучий голос и лицо, изборождённое глубокими морщинами. Предсказатель был действительно стар, а ловкость и изящество, должно быть, даровало его долгое служение при дворах самых известных правителей.

– Я почти завершил ваш гороскоп, высокая госпожа, – произнёс старик, – мне осталось дождаться двадцать пятого лунного дня, чтобы поставить последнюю точку. Но вы ведь вызвали меня не для этого?

Ханбика вновь насторожилась, смотрела на Юраучы не мигая, пыталась проникнуть в глубину его светлых, почти прозрачных старческих глаз.

– Вы правы, уважаемый, я пригласила вас для одного важного дела…

– Не утруждайте себя речами, госпожа. – Старик огладил свою растрёпанную бороду и продолжил: – Сегодня мне приснился сон, в котором вы спрашивали меня об одной вещи. В этом сне отыскал я и ответ.

Гаухаршад глядела на него с нетерпением, а провидец, словно нарочито тянул, оправлял складки своего плаща.

– Расскажите же о своём сне, почтенный Юраучы! – наконец не выдержала она.

– Это всего лишь сновидение, высокая госпожа, я не следил за движением небесных светил и не читал предсказанное звёздной книгой. Но в наших снах приходит та горькая правда, что не раскроет ни одно созвездие. Вы любите эту землю, могущественная ханбика, ваши силы питаются от мощи великой династии. Но род ваш засох, умер вместе с вашими братьями. И хоть уход одного из них вас радовал, он стал началом конца прекрасного ханства.

– Конца?! – вскричала ханбика. – Ты не мог ошибиться, старик?! Как может прийти конец такому огромному и сильному государству? Если погиб один род, на смену ему придёт десяток других, объединяющих кровь всемогущего Чингисхана!

– Они придут, благородная госпожа, – со вздохом продолжил провидец, – придут один за другим, но никто не сможет удержать поводьев, эта колесница уже понеслась, её кони взбесились. Ничто не убережёт великую страну от разрушения!

– Ах! – Гаухаршад упала в кресло, спрятав лицо в ладонях. Страшное пророчество словно встало перед её глазами развалинами городов, стонущей под чужими копытами землёй, реками крови. Но через мгновение ханбика уже взяла себя в руки, выпрямилась, подняв голову: – Всё это только сны, почтенный! Можно ли доверять тому, что приходит ночью и улетучивается с первыми лучами солнца? Так и все беды нашего ханства придут и развеются, как дым!

Старик лишь вздохнул, поклонился и отправился к дверям, но, едва дотронувшись до резных створок, обернулся:

– А этого юношу, великая госпожа, никому не удержать и не привязать к себе златом и ханскими одеждами. Он слишком чист и невинен, его душа не примет ни лжи, ни лицемерия, ни тщеславной суеты. Он не станет притворяться и изворачиваться. Отпустите мальчика, великодушная госпожа, как по весне выпускают птиц из золотых клеток, пусть он летит навстречу судьбе. Несчастной и неласковой, но к своей судьбе.

Астролог ещё раз поклонился и растворился в полутьме коридора, словно его и не было здесь. Гаухаршад и рассердиться не успела на дерзкого, лишь моргнула изумлёнными глазами и покачала головой. Как он угадал, узнал, ведь только перед самым приходом старика повелела ханбика своему управителю отнести Мухаммадьяру красивые одежды и кошель, полный золотых монет. Хотела посмотреть, падок ли юноша на богатые дары, ищет ли выгоду в своём внезапном возвышении.

А наутро она убедилась в правоте Юраучы, когда управитель внёс в покои все её дары: сложенные стопкой одежды, нетронутый кошель и драгоценный пояс. Сам молодой поэт исчез без следа.

Гаухаршад писала письмо в Крым сама, обходясь без помощи хаттата[110]. Слишком много зависело от того, сколько ушей будет знать о том, что она доверяла только бумаге. В Казанском ханстве созрел заговор против ставленника князя Василия – юного хана Шах-Али. Царственная госпожа недолюбливала самолюбивых и гордых Гиреев, но ныне Гаухаршад не из кого было выбирать. Казани легче было видеть на своём троне крымского солтана Сагиб-Гирея, чем Шах-Али. Она перечитала написанные строки, задумалась, припомнив вдруг недавнее предсказание провидца. Говорил старик, что ханы придут один за другим, но никто не сможет удержать поводьев власти. Если сегодня на казанском троне сидит отпрыск касимовцев, а завтра сядет солтан из рода Гиреев, кто тогда будет следующим? Она не смогла бы спросить об этом своего астролога, вчера наступил двадцать пятый лунный день, и Юраучы, как и обещал, поставил последнюю точку – мирно и тихо ушёл во сне в мир иной.

Гаухаршад махнула рукой, словно отгоняла воспоминания. Не станет она думать о предсказаниях, всё в воле Аллаха, только за власть в этом ханстве она ещё поборется. Женщина поднялась с сидения, прошлась по кабинету тяжёлыми, широкими шагами. «Так кому править Казанью: касимовцу или крымцу? К кому обратить надежды великого народа? Род Гиреев подобен хищникам, даруешь им право присесть на трон, они отхватят всё ханство с концами! Юнец Шах-Али не так опасен, и хоть кривая он веточка, а всё же от того же рода, что и великий Улу-Мухаммад. Но был бы он хоть немного поприятней видом, – ханбика даже сплюнула на пол. – Уродился же сын у Шейх-Аулияра такой, что приличных людей в страх вгоняет, а то и в смех, словно скоморох на ярмарке! От нынешнего хана и у неё, высокородной госпожи, нет-нет да случаются желудочные колики. А ещё эта любовь Шах-Али к царю урусов да к воеводам!» Гаухаршад нахмурилась, засопела сердито. Не оставлял ей выбора уродливый мальчишка. При хане из касимовской династии казанцами управлял и бессовестно распоряжался московский посол Карпов. А Шах-Али слушался его, как малый ребёнок. На все тайные уговоры, на гневные речи карачи юный повелитель твердил лишь одно:

– Если и имели когда-то деды наши дань от Руси, то потому, что Москва была некрепка. Теперь Русь сильна, и мира с великим князем, отцом своим, я не порушу!

Быть твёрдым в решении, столь неугодном казанским вельможам, юному хану помогали пять тысяч касимовских казаков и тысяча русских ратников под командованием воеводы Поджогина. И про это помнила могущественная ханбика, а особо про боярина Карпова, который был у Шах-Али первым наставником и советчиком. А он примечал за казанцами любое недовольство, сторожил каждый их шаг. Когда по указу боярина бросили в темницу несколько вельмож, участвующих в заговоре, ханбика Гаухаршад стала осторожней вдвойне. Даже первейшие эмиры не знали, что нитями заговора водит дочь покойного хана Ибрагима. Она всё время проживала в имении, лишь изредка приезжала в столицу на заседания дивана. На высшем Совете сорокатрёхлетняя женщина вела себя незаметно. Она восседала, словно безмолвная статуя, символ угасшей династии великого Улу-Мухаммада, и никто кроме Сиди-оглана, которого все считали руководителем готовящегося переворота, не знал, что за испепеляющий огонь горел в душе этой женщины.

Казанская ханбика вновь устроилась на широком сидении, привычно поджав под себя ноги. Выбор она сделала окончательно, и её рука подняла калям, арабская вязь заскользила по бумаге. Гаухаршад писала письмо крымскому хану Мухаммад-Гирею. Ничто не вздрагивало в сердце женщины, не откликалась ни одна струна её закалённой в жизненных битвах души. Она почти не вспоминала о том, что повелитель, которому посылались многообещающие строки, был некогда её первым возлюбленным. Долгая жизнь сделала бесцветными воспоминания юности, и только одно оставалось ярким, как и прежде, – неприязнь к роду Гиреев. Но Гаухаршад обещала себе, что лишь воспользуется крымцами для изгнания из ханства русского ставленника. А после она найдёт другого, более достойного преемника на казанский трон. Так думала Гаухаршад, загадывая на далёкое будущее, а руку водили думы сегодняшние и появлялись на бумаге слова долгожданные и приятные для слуха крымского господина: «…Вся Земля Казанская желает видеть на троне брата вашего – солтана Сагиба, да ниспошлёт ему Аллах вечного благополучия! Пусть ваш брат, как беркут, ворвётся в ханство с воинами и прогонит прочь собак-урусов и их щенка – хана Шах-Али! Пусть бегут они, трусливо поджав хвосты, а беркут из рода Гиреев воссядет на троне великих ханов Казанских!»

Гаухаршад ещё раз перечитала красноречивые строки и позвала оглана. Он ожидал её вызова в приёмной, вошёл в кабинет и преклонил колено перед госпожой. Ханбика передала вельможе свиток, запечатанный её личной печатью и опоясанный золотым шнуром, спросила строго:

– Письмо повезёте сами?

– Да, высокочтимая госпожа ханбика, – отвечал Сиди-оглан. – Так решили эмиры.

– Тогда поспешайте. – Гаухаршад отвернулась, словно не замечая красноречивого взгляда мужчины и его тайного вздоха.

Не один оглан желал назвать свободную от уз брака ханскую дочь своей женой. Но распространённая когда-то старшим братом, Мухаммад-Эмином, весть о вечном вдовстве Гаухаршад, о её непреходящей печали по казнённому мужу сковывала молчанием уста воздыхателей. Оглан поклонился ещё раз и направился к дверям, а ханбика оглянулась через плечо. Крепкий, сильный мужчина, с которым она к тому же повязана опасными узами тайного заговора, возбуждал и влёк к себе Гаухаршад. Но брака она не желала. Не хотела терпеть узды на своей шее. Будучи помоложе, предавалась светлейшая ханбика утехам тела с невольниками, укрытыми от чужих взоров в её имении. Им, этим мужчинам, меняющим друг друга на её ложе, как невольницы в гареме знатного мужчины, она была госпожа и властительница. Хотела – могла наградить, а могла и наказать, предать наказанию плетьми, пыткам, а то и смерти. Любви в её сердце не находилось места, чувства делали её слабой и безрассудной, а она подчинялась лишь своей железной воле и изворотливому уму.

Убедившись, что Сиди-оглан покинул приёмную, Гаухаршад вздохнула и опустилась на тахту. Лоб её сморщился в беспокойной думе, а нога нетерпеливо постукивала по пёстрому ковру. В последние месяцы в заговор удалось вовлечь многих могущественных людей ханства. Даже гордый улу-карачи Булат-Ширин поддался на уговоры оглана. Ширинского главу, как и бея Юсупа, вначале от заговора удерживала клятва, данная великому князю Московскому. Но зревшее в народе недовольство новым засильем московитов сломило нестойкое сопротивление улу-карачи и бея, который в ханстве ведал земскими делами. Гаухаршад усмехнулась: знал бы эмир Булат-Ширин, кто на самом деле управляет заговором! Смог бы он тогда сломить свою гордость и перешагнуть через извечное соперничество с ханбикой?

Она потянулась, чувствуя, как от напряжения затекла спина, мельком взглянула на себя в зеркало. Большое зеркало, произведение венецианских мастеров, лишний раз показывало ей то, чего женщина не желала признавать: молодость ушла. Растворился в небытие тонкий стан, и косы потеряли густоту и былую глубину цвета. Она никогда не отличалась красотой, а на закате женских лет и вовсе стала непривлекательной. И всё же мужчин ещё влекло к ней: одних – знатность рода, других – зависимость от неё, третьих – неслыханное богатство, которым она владела. Немалая доля досталась от мужа – покойного улу-карачи Кель-Ахмеда, а дворец в столице, некогда принадлежавшей отцу, отписал ей умирающий Мухаммад-Эмин. Она усмехнулась своему отражению. Пожелай она, и самый знатный из вельмож Казанского ханства, один из красивейших мужчин – эмир Булат-Ширин станет её мужем. К чему же тогда красота? Кому нужен этот ничтожный довесок к высокому роду, власти, могуществу и уму, которыми она владела? Отвернувшись от зеркала, она подумала, что главное, чего добивалась все эти месяцы, свершилось: улу-карачи был на стороне её заговора. А подобный заговор не мог быть обречён на провал. В нужный момент гвардия Ширинов, поддержанная воинами других беев и карачи, перебьёт отряды хана Шах-Али, и крымцы смогут беспрепятственно войти в город. А тогда Гаухаршад посмотрит, выйти ли ей из тени!