Из Ургенча караван направил свой путь в благословенную Бухару. Места здесь были хоженые и изъезженные, и купцы ехали беззаботно, весело переговаривались меж собой. Они спешили достигнуть города, прославившегося как купол ислама на Востоке. В Бухаре хотели поклониться праху святых, посетить знаменитые мечети. Купцы не понимали, отчего так насторожен караван-баши. Почтенный Али-ага в Ургенче усилил охрану каравана и сам ехал, озираясь, неспокойно. Если прибывали в очередной постоялый двор к обеду, Али приказывал развьючивать верблюдов, снимать поклажу с коней и готовиться к ночлегу. На третий день пути купцы возроптали:

– Если уподобимся черепахам, то не доберемся до Китая и за год, уважаемый баши!

Тот в ответ покачал головой:

– К чему спешить, почтенные торговцы? В дороге всякое может случиться! А если не встретим до темноты другого караван-сарая, придётся ночевать посреди поля.

– Мы всю степь прошли, останавливались на ночлег и в пустынных местах, но добрались милостями Аллаха живыми и здоровыми до врат Ургенча. Будет благосклонен к нам Всевышний, дойдём и до Китая.

Али-ага юлил, уговаривал строптивых, но купцы не желали слушать караван-баши, и он сдался. На следующий день в полуденный зной они лишь передохнули у стен постоялого двора. Путники помолились, наспех перекусили и двинулись дальше.

Мухаммадьяр, по обыкновению своему, ехал рядом с кем-либо из пишущей братии. Они коротали время в неспешных беседах, а если поэты были утомлены дорогой, юноша сопровождал возок, на котором ехала приёмная дочь караванщика. Девушка ещё в Ургенче накинула на себя лазоревое покрывало. Немая уже не пугалась Мухаммадьяра, а бросала на юношу задумчивые взгляды, и иногда их глаза встречались надолго и вели неторопливый, безмолвный разговор.

«Кто ты?» – вопрошали её глаза.

«Я – соловей, тот соловей, что петь тебе готов и день и ночь».

«О чём же он поёт, твой соловей?»

«Поёт о том, что в жизни всех милей – о счастье вместе быть, касаться рук, дыханья слышать лёгкий звук…»

«И как зовёшь ты это?»

«То – любовь! И слаще слова нет, и нет его больней. То – счастье, жизнь моя и мой недуг. Лишь ты сумеешь излечить болезнь, избавить бедного от мук!»

Она прятала глаза под веером длинных ресниц, а следом накидывала тонкую, лазоревую ткань, словно отгораживалась и от него, и от всего мира. А он всё ехал рядом, в надежде ещё раз увидеть её лицо и говорящие глаза, но видел только подрагивающие тонкие пальцы.

Дорога вилась средь виноградников, возделанных полей, там, где шумели арыки, наполненные жёлтой, мутной водой. По пути попадались кишлаки и коричневые от солнца, измождённые дехкане с закинутыми за спину кетменями. Караван торопился, но силы были на исходе. Верблюды словно завязали в густом знойном воздухе, а люди укрывались от жары, где придётся. Но надёжное укрытие было лишь у богатых купцов, забравшихся в свои паланкины, все другие ехали и шли под лучами нещадного солнца. Тащившийся впереди Мухаммадьяра старый поэт вдруг захрипел и упал на дорогу. Юноша соскочил с коня, отвязал бурдюк с водой, побрызгал на лицо и голову несчастного. Вода была тёплой, почти горячей, и на вкус сделалась солоноватой.

– Садитесь на моего коня, уважаемый ходжа, – с сочувствием произнёс юноша.

Старик не в силах был даже благодарить. Забравшись с помощью Мухаммадьяра в седло, он тут же приник к потной гриве коня и забылся в тяжёлом сне. Юноша повёл жеребца под уздцы, но каждый шаг давался с трудом. В степи он никогда не знал такой жары, на бескрайних просторах его всегда овевал ветер. А здесь воздух замер на месте, и даже листья на изредка попадавшихся деревьях не шевелились. Едва завидев мелкую речушку, скачущую по большим камням, путники кинулись к ней, позабыв обо всём на свете. К воде бежали и люди, и животные, и все вместе припали к этому источнику жизни. Никто не замечал, кто сунулся в воду рядом с тобой – человек или ишак. Вдоволь напившись, караван двинулся дальше. Но вода сделала своё тяжкое дело: идти стало ещё невыносимей. Пот ручьями струился по лицам, спинам, заливал глаза. Едкий, солёный, он вынуждал тело гореть огнём, и нельзя было ничем притушить этот пожар. Наконец солнце, слепящим диском висящее над головой каравана, стало клониться к закату, но зной ушёл не скоро. Лишь когда ночная темнота пала на дорогу, стало легче дышать. А караван-сарай, словно его заколдовал злой джин, так и не возник.

Решили становиться лагерем, где их застала тьма. Все попадали на тёплую ещё землю, порой даже не подсунув под голову седло или скатанное одеяло. Опустился на землю и Мухаммадьяр, он едва успел заметить, где укладывались на ночлег женщины. Лазоревое покрывало любимой нежно блеснуло в свете полной, серебристой луны. Сон овладел караваном. Ещё ворочался тревожно Али-ага, поднимая голову, проверяя, не дремлет ли охрана. Но тяжёлая голова не слушалась и падала на мягкую подстилку. Нечеловеческая усталость сменилась полным расслаблением тела – свободно раскинутыми руками, глубоким сном и безмятежным храпом. Спал весь лагерь, заснули и охранники, присев на землю и удержавшись от падения лишь воздетыми к небу копьями. Луна посветила немного и зашла за набежавшее облако. Мгла поглотила стан.

Тихий свист раздался в ночи, едва различимые тени, пригибаясь и перебегая с места на место, замелькали по лагерю. Заржал потревоженный конь, зарычала, взвизгнула и затихла собака. Глухо простонал и обмяк в смертельных объятьях охранник, а за ним захрипел и пал другой. Третий забился на земле, ещё пытаясь ухватиться за перерезанное горло. А тени всё двигались и двигались, взлетали руки с зажатыми в них длинными кинжалами или толстыми дубинками-палицами и опускались на спящих. На краю стана проснулись и завизжали женщины. От их криков люди от сна приподнимались, пытались подскочить, но падали назад, сражённые дубинкой или брошенным коротким копьём. Некоторые всё же успели схватиться за оружие, где-то завязалась борьба. Кто-то дико рычал, кто-то в ярости рвался к горлу едва видимых врагов, разрывал плен чужих рук. А башибузуки уже поднимали верблюдов, лошадей, закидывали на них тюки с товарами, сопротивляющихся женщин. На небе появилась розовая полоска зари, оповещая весь свет, что восход солнца близок, а с ним и конец ночному кошмару, который явился в темноте…

Солнце светило нещадно, и хотелось пить, оттого и очнулся Мухаммадьяр. Что-то тяжёлое лежало на нём, загораживало дневное светило, и он скинул эту тяжесть, с удивлением увидев, что это труп слуги караван-баши. Страшные выпученные глаза погибшего были устремлены в небо. Мухаммадьяр, откашливаясь и отплёвываясь, с трудом поднялся на ноги. Болела голова, он провёл рукой по липкой такье и нащупал на затылке засохшую кровь. Ему повезло: дубинка ночного убийцы соскользнула с головного убора и лишь оглушила, но не убила его. Мухаммадьяр огляделся и ужаснулся. Лагерь всё ещё спал, но это был сон мёртвых. Он видел оскаленные в предсмертном крике знакомые лица, проломленные головы, пронзённые кинжалами тела. Мухаммадьяр побежал туда, где в стороне от мужчин вчера укладывались спать женщины. Он помнил чинару, выделявшуюся во тьме светлым, ободранным стволом. Ночью под этим деревом уснула девушка с косичками-змейками, но теперь у дерева лежала лишь убитая старуха. Не было ни одной обитательницы плетёной корзины-возка, не было девушки, из-за которой потеряло покой его сердце. Непослушная нога запуталась в чём-то, юноша наклонился и поднял измятое покрывало. То была до боли знакомая лазоревая материя, теперь изорванная и грязная. Мухаммадьяр закричал. Он кричал долго, но крик его таял в равнодушном зное. Дехкане, робко приблизившиеся к месту побоища, покачивали головами, и было непонятно, сочувствовали ли они его горю или предавались каким-то своим размышлениям о жизни и смерти.