Солнце следующего дня караван вновь встречал в пути. Вскоре они должны были достигнуть Ургенча. Все разговоры утомлённых долгой дорогой людей крутились вокруг прибытия в большой город. Кто мечтал о плошке горячего, жирного плова, кто желал посетить бани. Торговцы присматривались к своим верблюдам и коням. Слабых следовало оставить в караван-сарае, заменить их на сильных и крепких животных, которые могли преодолеть большую часть пути[104]. И даже Мухаммадьяр, чьи мысли по-прежнему занимала девушка-возница, с охотой вступал в разговор со случайными своими путниками. Он, как и они, мечтал увидеть древний город, полюбоваться красотой его зданий, подивиться на богатство базаров. Караван-баши во всеуслышание заявил, что в Ургенче они остановятся на несколько дней, чтобы подкормить животных, набрать припасов и отдохнуть. Али-ага нагнал задумавшегося юношу и спросил:

– Куда же держишь путь ты, сын почтенного отца?

– Желаю посетить Самарканд, – смущаясь, ответил Мухаммадьяр. – Я слышал о «Доме мудрости», где находят кров не только учёные мужи, но и те, кто только стремится приобщиться к знаниям.

– Город хороший, – одобрительно отозвался караванщик. – И ты молодец. Недаром говорили наши деды: «Кто отправляется в путь ради науки, перед тем открываются двери рая!» Да пусть поможет тебе Аллах в твоих начинаниях.

Караван-баши уехал вперёд. А Мухаммадьяр так и качался в седле, думал о большом и малом, о многом и вовсе ни о чём, засыпая на ходу и просыпаясь от резких окриков или громкого смеха погонщиков. Долгая дорога, бесконечный путь…

В караван-сарай, раскинувшийся огромным неуклюжим верблюдом поперёк дороги, прибыли в ночной тьме. Как ни торопили усталых животных, но не успели затемно, пока в лучах закатного солнца ещё можно было разглядеть высокие стены города и шпили минаретов. В постоялом дворе запоздавших путников словно поджидали: повсюду развесили большие фонари, и хозяин караван-сарая – высокий старик в длинном халате – с поклоном встречал гостей:

– Мир и благословение вам, уважаемые купцы. Благодарение Аллаху, вы добрались до приюта путников. Здесь вы найдёте удобные постели для ваших усталых тел, сытные кушанья для себя и ваших животных. Проходите в дом гостеприимства, где вас всегда ждут правоверные.

Али-ага при свете фонарей разглядел сухощавого старика и обрадованно вскрикнул:

– Назар-мирзо! Аллах могуч и милостив, раз позволил нам встретиться через столько лет!

Владетель караван-сарая не сразу признал караванщика, но также радостно вскрикнул в ответ, словно счастлив был видеть кафинского купца как ближайшего друга или богатого родственника:

– Благословенен Аллах, уважаемый! Пусть он ниспошлёт вам удачи в начинаниях. Я уж не верил, что вы когда-нибудь отправитесь этим путём.

Али-ага радушно обнялся со стариком, похлопал его по плечам:

– Труден путь, почтенный Назар-мирзо, но кто не начинает дела, не получает и выгоды. Слава Всевышнему, самая тяжкая часть дороги уже позади. А дальше, говорят, часто ходят караваны из самого Китая.

– Частенько, – подтвердил Назар-мирзо. – Сегодня остановились у меня китайцы. Трудно с ними, – посетовал старик, – молока не пьют, к нашей пище относятся с подозрением. Странные люди. Но караван их богат, одного шёлка насчитал полтысячи штук!

– Ого! – присвистнул Али-ага. – Богатый караван! И охраны, должно быть, много?

– Много охраны, – отвечал хозяин караван-сарая. – Говорили меж собой: под Ургенчем завёлся отчаянный разбойник, гроза этих мест. Но к китайцам подступиться побоялся, два дня следом шёл, да так и не напал.

У караван-баши по спине поползли струйки пота:

– О, Аллах Всемогущий, куда же смотрит правитель Ургенча?! – Он уже щупал глазами свою охрану, спешил пересчитать, окинуть оценивающим взором вооружение воинов. Мало, ох, мало охраны у каравана. Как же выступать дальше, если здесь, на дорогах богатого и могущественного Мавераннахра, поджидают их такие опасности? И вновь считал воинов, прикидывал в уме, но усталый ум отказывался слушаться его, и Али-ага наконец сдался, махнул рукой:

– Сколько дней впереди! Поживём, передохнём у вас, уважаемый, а там посмотрим. Ведите нас, Назар-мирзо, покажите, где разгружать товар, где свободные комнаты, готовые принять жаждущих отдыха и сна.

С утра новые постояльцы, разбуженные подзабытыми криками муэдзинов, принялись выбираться из своих келий. Они щурились, закрываясь ладонями от яркого солнца, и шли на омовение к небольшому водоёму, обложенному каменными плитами. Прислужники поливали воду из кувшинов купцам. Простые путники обслуживали себя сами, плескали себе в лицо охладившуюся за ночь воду, с наслаждением смывали пыль дорог с потных торсов. Халаты, чапаны и казакины лежали перекинутые через низкую глиняную ограду вперемешку с пёстрыми кушаками и кожаными поясами. Лежали рядком, дожидаясь, пока их хозяева насладятся водой. Совершив омовение, постояльцы отправились на молитву. Каждый выбирал уголок по душе: кто-то уединился в келье, чтобы быть со Всевышним один на один; другие пристроились во дворе под тенистыми чинарами. Они словно желали показать перед всеми своё благочестие. И тот, кто оставался на виду, поклоны клал с большим усердием и молитвы к небесам возносил с особым жаром на удивление китайцам, которые с любопытством взирали на иноверцев. После молитвы путники разделились. Многие отправились в бани, другие в тайные места, где услужливые и суетливые хозяева предлагали для утех невольниц, вино и дурманящий опиум.

Мухаммадьяр пошёл бродить по городу. Он шёл узкими, кривыми улочками, где из-за высоких глиняных дувалов не увидишь тенистых дворов местных жителей. Улочки выводили юношу на площади, мощёные камнем. Здесь, соперничая с грязными кварталами бедноты и подавляя их, поднимались роскошные дворцы. Они утопали в зелёных, благоуханных садах, в водах искусственных водоёмов, удивляли слух криками важных павлинов и пением птиц в золочёных клетках. Мечети поражали взор переплетеньем каменных узоров, искусной резьбой, которая изящной вышивкой покрывала каждый камень и столб.

Полуденная молитва застала Мухаммадьяра около одной из таких мечетей, он зашёл внутрь и попал в четырёхугольный молитвенный двор. Обширный двор, выложенный зелёными плитами – любимым цветом Пророка, окружала галерея с колоннами. Несколько странствующих дервишей в остроконечных колпаках и с медными чашами для подаяний пережидали жару, сидя в нишах. В середине двора собралась толпа правоверных для совершения омовений у источника с проточной водой. Приготовления к молитве шли неторопливо, с достоинством. Совершив омовение со всеми, Мухаммадьяр вступил под крышу мечети. Здесь перед взорами мусульман представали высокие стены, расписанные изречениями из Корана, под ногами расстилались мягкие ковры. Правоверные скидывали обувь на пороге святилища, становились лицом к михрабу[105].

Молитва началась и заполнила мечеть шорохом всеобщих поклонов и голосом имама. Он выделялся особо, возносился благочестивыми звуками к куполу мечети, где испуганно метались птицы, до того дремавшие на карнизах. А на пороге мечети соседствовали рядом истрёпанные туфли со стоптанными задниками, сапоги из тяжёлой, плохо выделанной кожи и легчайшие сафьяновые чувяки. Уживалась рядом на этот час молитвы обувь нищих и состоятельных владельцев, не кичась блеском и богатством, не чураясь бедности и убогости своей. Выйдя из мечети, Мухаммадьяр с задумчивой улыбкой посмотрел на этот длинный ряд и подумал: «Вот бы и люди жили так, не деля мир на богатых и нищих».

Из мечети юноша направился на базар, куда манил его дразнящий дух, доносящийся из харчевни. Перекусить сюда заходил народ пришлый, из чужих земель. Над низким потолком, завешанным тяжёлыми коврами, стоял разноязыкий гул. Стен у харчевни не было, только столбы, на которых крепился ковёр-потолок. Хозяин заведения, блестя расплывшимися в вечной улыбке толстыми щеками, зазывно приглашал гостей отведать его яств. Речь хозяина лилась на разных языках понемногу, и это действо как нельзя кстати подходило к его разношёрстным посетителям. Сюда зашли самаркандец в полосатом халате и хаджитарханский купец в глухом чапане, тучный китаец, чьи узкие щёлки-глаза прятались в складках жёлтых щёк, и купец из северных земель – высокий, широкоплечий, с копной медных кудрей и ярко-рыжей бородкой.

Мухаммадьяр, скрестив ноги, устроился на помосте, крытом вытертым ковром. Он проголодался и с удовольствием принял из рук расторопного слуги глиняную чашу, полную наваристого бульона и восхитительно вкусной на вид длинной лапши. Отобедав, юноша отправился побродить по базару, где под широкими навесами прятались в тени торговцы. Взгляд его привлекли изделия местных мастеров. Ювелиры раскладывали перед покупателями широкие серебряные браслеты, покрытые тончайшими узорами, на некоторых из них умещались ветвистые пожелания, на других благочестивые строки из Корана. Решение сделать подарок девушке с косичками-змейками к Мухаммадьяру пришло внезапно. Он принялся разглядывать браслеты, брал в руки, восхищался их красотой, пробовал на вес. Но браслет купить не решился. Если полюбившаяся ему девушка – невольница, хозяин непременно отнимет украшение, а вот покрывало подошло бы. Юноша заметил, что то, розовое, что было на девушке, выцвело от солнца и потёрлось в дальней дороге. Выбирал Мухаммадьяр долго, приценивался и подкидывал вверх материи самые разные, – от тончайшего, как паутина индийского муслина, до лёгкого, как ветер, китайского шёлка. Выбрал красивую накидку лазоревого цвета. Подумал, что теперь любимая будет видна издалека, где бы ни шёл в караване его конь. Мухаммадьяр спрятал подарок за пазуху и поспешил в караван-сарай.

Назад он возвращался усталый, но довольный. Большой город насытил его любопытство до краёв, благочестивая молитва успокоила душу, а купленный на базаре подарок наполнил сердце радостным возбуждением. В квадратном дворе караван-сарая ждала его нежданная встреча. Невольницы Али-ага, пользуясь отсутствием мужчин, прибирали кельи. Девушки выметали сор, вытряхивали циновки, выбивали войлочные подстилки. По всему двору слышался их оживлённый щебет и смех. Мухаммадьяр сразу приметил ту милую сердцу, с множеством косичек-змеек, со строгим лицом и печальными глазами. Девушка набирала воду в медный кувшин и разбрызгивала воду, прибивая сухую пыль, поднявшуюся от веников. Она, как и прежде, была боса, и её тонкие щиколотки выглядывали из-под цветастых шальвар. Юноша ступил во двор. Какая-то девушка, завидев его, озорно взвизгнула, закричала что-то весёлое и упреждающее подружкам. Те побросали свои дела, прикрылись накидками и засверкали глазами на миловидного юношу. Только она, та, что влекла его больше других, не оставила своего занятия, так и ходила взад-вперёд, опуская кувшин в водоём.

Мухаммадьяр остановился около неё. Большой кувшин скользнул в воду, тонкие руки девушки напряглись, вытягивая его на поверхность, а сверху, на девичьи ладони, легла рука юноши. Мухаммадьяр потянул кувшин на себя:

– Дай помогу.

Она, отказываясь, затрясла головой, спряталась за покрывалом и убежала, не оглядываясь. Захлопнулась со стуком тонкая дверь кельи. Девушки переглянулись, рассмеялись и вновь принялись за работу. А Мухаммадьяр с отрешённым видом опустился на камень в тени чинары, сердце его охватила внезапная грусть, словно не дверка захлопнулась перед ним, а солнце зашло за тучи, навевая тоску и печаль. Не сразу заметил он, как бочком подобралась к нему грузная, усатая старуха, которая присматривала за невольницами.

– Красивый ты юноша, сынок, к чему тебе заглядываться на девушку, недостойную тебя? Такие, как ты, должны жениться на красавицах, искусных в речах. А та, на кого смотришь ты, нема. Она хозяину приходится приёмной дочерью, и он держит её за бесплатную прислугу. Да и что ещё нужно немой сироте – кусок лепёшки и одежда, о лучшей доле и не мечтай!

Мухаммадьяр вздрогнул, посмотрел на старуху, впитывая каждое её слово. Сказанное не остудило его пыла, не плеснуло водой на жар сердца. Поднявшись, он вытянул из-за пазухи лазоревую накидку:

– Отдайте ей подарок… от меня.

Старуха лишь покачала головой, но покрывало взяла и заковыляла прочь, переваливаясь на больных ногах, как утка.