Тому несчастью минуло шесть лет, и уже не юноша, а учёный муж Мухаммадьяр въезжал в гостеприимно распахнутые ворота Казани. Рядом с ним покачивался в седле его спутник, высокочтимый наставник мюридов – хаджи Алим. Мухаммадьяр был любимым учеником хаджи, и наставник, давно желавший вернуться в город, который привольно раскинулся на берегах великого Итиля, позвал его с собой.

– В этом ханстве ценят истинную поэзию. Повелитель Мухаммад-Эмин возродил в благословенных местах изящные искусства, создал великолепную жизнь для тех, кто владеет калямом. Ты, мой ученик, познаешь истинное удовольствие от общения с этим правителем, который с мудрецами становится мудрецом, с поэтами – поэтом, а со звездочётами – астрономом! Поистине, то великий дар для правителя!

Но уже на границе Казанского ханства Алима постигла боль разочарования. Он узнал о кончине повелителя, которого знавал ещё в дни своей молодости.

– Но мы прошли наш путь не напрасно, – утешал мударрис[106] то ли самого себя, то ли своего ученика. – Новый повелитель примет нас под сень своей благодати. Ханство, в котором читали и писали стихи все – от неразумного мальчишки до убелённого сединами старца, не могло так быстро позабыть блаженного удовольствия творить.

Они въехали в ворота Казани, почти ничего не имея за душой. Их скромные средства ушли на траты в дороге, и оттого путники сразу направили коней в сторону ханского дворца. Казанская весна была далека от весны самаркандской. Обоим поэтам было зябко, и они ёжились от холода в непросохших после недавнего дождя одеждах. Остановились среди просителей, которые столпились в этот час у ворот Ханского двора. Здесь собрались земледельцы, мелкие торговцы, дервиши. Каждый имел своё дело к повелителю, но, судя по невесёлым разговорам, никто и не надеялся проникнуть через высокую ограду и оказаться перед взором казанского властелина. Толпившиеся впереди вдруг оживились, зашевелились и разом отпрянули от ворот, которые разъединились на две половинки, словно невидимый меч рассёк их. Учёные мужи чудом пробились вперёд.

Из ворот поначалу вылетели свирепые всадники, разгоняющие толпу древками копий, а следом на вороном коне выехал и сам хан. Жеребец был красив. Его стать, умная, изящная голова, неторопливая поступь, полная достоинства, восхищала взоры. Роскошен был чепрак, покрывавший коня от холки до хвоста. Это произведение искусных рук казанских мастериц поражало великолепными узорами, золотым и серебряным шитьём и драгоценными камнями. Каменья в богатых узорах искрились и играли лучами под светом яркого весеннего солнца. И конь, словно зная, как красив был его чепрак и как великолепен он сам, ступал гордо, высоко вскидывая голову, увенчанную чёрным султаном. Как же разительно отличался от красавца-жеребца юный хан, который восседал в седле тяжело и неловко, словно едва поднявшись на коня, он уже желал сойти с него. Ничто: ни обширный плащ, ни роскошь одеяний не могли скрыть несоразмерности тела Шах-Али. Ноги повелителя были коротки и вставлены в специально подобранные стремена; туловище толсто и неуклюже; руки слишком длинны, а голова большая, с расплывшимися чертами лица. Размеры головы ещё более увеличивал роскошный тюрбан из золо-той парчи с драгоценным пером белой цапли. Вид хана поразил Мухаммадьяра и вызвал в нём невольную печаль, какая возникает у каждого при созерцании человеческого уродства. Алим-хаджа же, казалось, ничего не замечал, он рвался поближе к казанскому господину. Улучив момент, поэт коснулся рукой стремени хана и с почтением приложил пальцы к своим губам:

– Повелитель, дозвольте обратиться к вам с нижайшей просьбой?

От неожиданности Шах-Али остановил коня, он взглянул на хаджу, чей благочестивый вид выдавал в нём человека учёного и непростого.

– Кто вы? – спросил юный хан.

– Я, великий господин, был наставником в школе благословенного города Самарканда. А ныне с мюридом своим прибыл к престолу повелителя ханства Казанского. Желаю служить вам, как и прежде служил покойному хану Мухаммад-Эмину, да будет доволен им Аллах!

Полные губы Шах-Али дрогнули в раздумье:

– И кем же вы служили при бывшем господине?

– Повелитель, я состоял в свите придворных поэтов.

Шах-Али оборотился к вельможе, который следовал за ним. Тот, одетый в долгополый кафтан иноземного покроя, высокую соболью шапку, на поэта взирал скучающе. Вельможей этим был русский посол Карпов, посланный великим князем Московским сообща с юным Шах-Али управлять ханством. Казанский повелитель, послушный воле князя Василия, во всём советовался с Карповым и теперь глядел на него, словно спрашивая, как ему поступить.

– Гоните холопа прочь, хан, – лениво проговорил московский боярин. – Ни к чему вам эти празднословы, у вас и так ими полон двор!

Шах-Али послушно тронул поводья коня и уже на ходу обернулся к старому учителю:

– Для подобных вам в городе имеются ханаки, там и остановитесь…

Хаджа с печальным видом восседал в маленьком, грязном закутке, именуемом кабаком. Здесь, в заведении Кривого Ислама, собирались на трапезу те, кому нечем было уплатить за еду в других, более пристойных местах. Кабаки на базаре и площади источали запахи жареного мяса и жирного плова, свежевыпеченного хлеба и наваристой шурпы. Заведение Кривого Ислама приютилось в закоулке в почтительном отдалении от этих соблазнительных для голодных животов мест. Оно словно стеснялось своего убожества и опасалось непритязательным видом оскорбить богатые кабаки. Зато место это пользовалось известностью среди странствующих дервишей, бедных ремесленников и земледельцев в домотканых одеждах. Кривой Ислам сам разносил посетителям деревянные плошки с пустой чечевичной похлёбкой. К похлёбке прилагались ячменные лепёшки, плохо пропечённые, с маленькими угольками, приставшими к серой от пепла поверхности. Мухаммадьяр пытался развеселить учителя рассказами о былых проделках мюридов их школы. Но упоминание о далёком Самарканде ввергало почтенного акына[107] в ещё большее уныние. Трапезу они закончили в полном молчании. Не сговариваясь, оба взяли под уздцы коней и направились к ближайшей ханаке. Редкие прохожие, которые попадались им на узких кривых улочках, указывали, куда направить свой путь, и вскоре поэты оказались у мрачных стен. Под сводами этого облупившегося от времени здания был уготован временный приют для бедных странников и нищих дервишей. Седой привратник провёл их в сырую и узкую келью, которую лишь взгляд философа мог назвать человеческим жильём. Здесь в ближайшее время предстояло прожить и Мухаммадьяру со своим наставником.

Как только смотритель ханаки, учинив им строгий допрос, оставил поэтов в покое, старый мударрис без сил опустился на дощатую лежанку:

– О-о! Мухаммадьяр, если бы ты знал, какой великий человек покинул Казань! Нет больше хана Мухаммад-Эмина, и солнце закатилось над ханством.

Алим-хаджа, устроившись на узкой циновке, провалился в неспокойный сон. Несчастный поэт бредил всю ночь, его ранимая душа не могла перенести боли и обиды. Мухаммадьяр жёг огонь в очаге, менял мокрые повязки на горячей голове учителя. К рассвету он взяся за калям. Затейливая вязь букв вилась по бумаге, изливала на белую поверхность душу:

Спустя месяц Алим-хаджа и Мухаммадьяр поклонились месту последнего упокоения хана Мухаммад-Эмина и направили своих коней к воротам Казани. Путь их лежал в город Булгар. По рассказам дервишей, в Булгаре ещё проживало братство поэтов, и наместник города благоволил к мастерам каляма.

Но в одном из придорожных кабаков, куда наставник со своим учеником завернули ближе к вечеру ради скудной трапезы, отыскал их невысокий коренастый ногаец. Поклонившись учёным мужам, воин представился нукером высокочтимой ханбики Гаухаршад.

– Наслышана моя госпожа, что пребывали вы ранее в придворной свите покойного повелителя, да будет доволен им Аллах.

– Это правда, – взволнованно отозвался хаджи Алим. – Мне посчастливилось проживать под сенью благодати нашего хана Мухаммад-Эмина.

Ногаец вновь поклонился:

– Мне приказано довести до вас приглашение моей высокой госпожи посетить её имение, которое находится неподалёку. Следуйте за мной, почтенные.

Поэты удивлённо переглянулись, но, не сговариваясь, закинули за плечи свои похудевшие хурджины, хранившие лишь помятые свитки со стихами.

– Кажется, Всевышний смилостивился над нами, – украдкой шепнул хаджи Мухаммадьяру. – Если милостивая госпожа, сестра покровителя всех поэтов, владеет хоть частью души своего великого брата, то мы заживём в благоденствии и покое. А если будет у нас лепёшка на ужин и лежанка в тёплом углу, то что ещё нужно, чтобы без забот предаваться любимому делу и скрипеть калямом день и ночь.

Старый учитель совсем размечтался, а Мухаммадьяр с интересом разглядывал роскошное имение, уже встававшее на их пути.

– Уважаемый хаджи, как вы думаете, откуда госпожа узнала о нас? – спросил он у наставника.

Мударрис нахмурился, задумавшись, и на ученика поглядывал уже с тревогой.

– Ты прав, Мухаммадьяр. В Казани мы пробыли недолго, и мало с кем делились своими мыслями. А, может, почтенный смотритель ханаки подсказал слуге госпожи, что следуем мы в благословенный Булгар? – Догадка оживила хаджи, он приосанился, огладил свою седеющую бородку. – Вот увидишь, мой любимый ученик, эту встречу устроил сам святой Хызр. Недаром он призван помогать бедным путникам. Госпожа ханбика даст нам приют, и мы заживём в полном довольстве!

– процитировал он радостно.

Мухаммадьяр лишь улыбнулся в ответ, молодой поэт всматривался в распахивающиеся перед ними высокие ворота, в кланяющегося привратника и пышный сад, который прятал в своих глубинах изящную беседку, фонтан и цветущие аллеи. А посреди сада, словно из раковины, раскрывшей свои створки, возник дом из белого камня, более похожий на дивный дворец. Ещё никогда не приходилось поэту видеть такой роскоши и красоты. И представил он в своих видениях, каким совершенством должна быть госпожа этого дворца. Уже зрел он её луноликий облик, летящий взгляд газельих глаз, стройный, как кипарис, стан…