Василий III вновь приумножил свои земли, отняв Рязанское княжество у удельного князя, вздумавшего перейти на сторону Литвы. Народной любви и признания на этом князь Василий не нажил. Московиты недолюбливали своего государя, и немало тёмных слухов ходило о сыне Софьи Палеолог по русским городам. На вновь приобретённых псковских землях знать жаловалась на то, что московский государь выселил их с родных мест, отнял имущество и всё, чем владели именитые граждане вольного города. Живо ещё было воспоминание и об угрозе, нависшей над братом государя, – Дмитровском удельном князе Юрии. По злому навету князь Василий возомнил, что брат желает отнять его трон, и приказал бросить Юрия в темницу. Дмитровский князь спасся лишь заступничеством волоколамского игумена Иосифа. Василий помирился с братом, но затаил чёрное подозрение и никогда уже не доверял ему. Над своим троном сын византийской царевны неустанно возводил ореол величайшего из государей. В Москве теперь говорили: «Воля государева – Божья воля!» и «Государь наш – и ключник Божий, и постельничий Его!»

Русь росла и ширилась, но власти над собственным государством великому князю было мало. Первыми жёсткую руку московского господина стали ощущать татарские царевичи, получившие когда-то в управление русские уделы. Если при великом князе Василии Тёмном солтаны получали уделы как потомки властительной Золотой Орды, то ныне этими потомками управлял московский князь. От него зависело, кому завещать удел после смерти очередного царевича и дать власть над городами Сурожиком и Касимовым[95]. В Касимовском уделе, который считался среди солтанов особо лакомым кусочком, в последние годы правил племянник хана Ахмата Шейх-Аулиар. Сей царевич ещё в Орде соединился в браке с дочерью ногайского князя Ибрагима – Шаги-Салтан, и в году 1505-м у них родился сын – Шах-Али. Всевышний не даровал мальчика выдающимися качествами, ребёнок появился на свет с физическими недостатками. Шейх-Аулиар денно и нощно молил Аллаха дать ему ещё одного сына. Но лишь через одиннадцать лет был рождён младший солтан. Повитуха приняла долгожданного мальчика, пошептала в уши, оберегая новорождённого именами Мухаммада и Али. Имя младенцу было дано Джан-Али, и его родители познали, наконец, счастье, которое вскоре оборвалось: хан Шейх-Аулиар умер[96], и малолетние касимовские царевичи остались без опоры.

С того дня город, раскинувшийся средь густых лесов Мещёры, сделался ареной борьбы. Крым просил у Василия III касимовский удел для младшего брата хана – солтана Сагиба. А московский князь решил отомстить Мухаммад-Гирею и провозгласил правителем Касимовского ханства одиннадцатилетнего царевича Шах-Али. Мог ли предвидеть старший сын Шейх-Аулиара, что уже с тех пор он стал пешкой на шахматной доске московского господина. И эту «пешку» русские князья двигали по своему усмотрению всю долгую жизнь, данную Аллахом Шах-Али.

Но если делами своих земель великий князь Василий мог управлять без опаски, то соседнее – Казанское ханство не принадлежало ему и не подчинялось его властной руке и воле. Богатые земли и обширные просторы не давали покоя Василию еженощно. В уме московского правителя задумывалась великая интрига. Подумывал он о том, что к кончине хана Мухаммад-Эмина неплохо было бы проститься с жизнью и Абдул-Латыфу. Но сделать сие дело следовало с великой осторожностью. Проведчики из Каширы докладывали, что опальный хан крепок здоровьем, и если часто бывает в печали, то только от дум своих и от неволи, крепкое ярмо которой Абдул-Латыф ощущал постоянно. Когда становилась хану неволя нестерпима, вспоминал он слова учителя. Хаджи Селим часто поучал юного Абдул-Латыфа словами мудрецов: «Кто силён? Себя обуздывающий. Кто мудр? У всех чему-нибудь научающийся. Кто богат? Довольствующийся своей участью. Рыба, которая не хочет быть такой, как все рыбы, выбрасывается на берег. Ни к чему вам, господин мой, уподобляться глупой рыбе. Смиренно ожидайте, когда Всевышний решит ваши дела». И Абдул-Латыф ожидал.

Но солнце для младшего сына хана Ибрагима так и не взошло. Неотвратимое время приближало не свободу и возвышение, а смерть. Осенью в Казанское ханство пришла весть, от которой замерли в мрачном недоумении дворец повелителя, весь город и страна: в Кашире внезапно скончался хан Абдул-Латыф.

Весть о смерти наследника сломила крепкую волю Мухаммад-Эмина. Всей его мудрости и рассудительности не хватало на то, чтобы обозреть это страшное решение Всемогущего Аллаха, столь жестоко обрывавшего династию великого Улу-Мухаммада. Повелитель вновь призвал во дворец сестру. После его смерти ханбика оставалась единственной продолжательницей рода казанских правителей. Гаухаршад, которую её правящие братья не единожды изгоняли из дворца, теперь восседала в ханском диване наряду с могущественнейшими карачи, и для неё ставили особый, широкий трон, украшенный бирюзой и жемчугами. И ещё более сильное возвышение высокородной ханбики произошло в день, когда измученный долгой болезнью хан Мухаммад-Эмин навсегда закрыл свои глаза[98].

Как только в Москве стало известно о смерти Мухаммад-Эмина, великий князь Василий объявил свою волю: он желал, чтобы казанцы, согласно договору, существовавшему между ними, приняли из его рук ханом тринадцатилетнего касимовца Шах-Али. Казанский диван отправил в Москву посольство за новым повелителем. Не так давно ханство потеряло прежнего улу-карачи – престарелого Шах-Юсупа, и в Москву впервые въезжал новый глава дивана Булат-Ширин. В начале весны в Москве в присутствии казанского посольства Шах-Али был провозглашён ханом великой Земли. В ту пору при московском дворе находилось и посольство Мухаммад-Гирея, которое добивалось трона для солтана Сагиба. Крымцы возмутились двуличию великого князя, прежде обещавшего ханство, и объявили протест, но Василий III не посчитал нужным оправдываться. Это дело уже свершилось.

Летом новый казанский хан Шах-Али вступил в Казань. Никогда ранее не видела страна подобного надругательства над собой. Им дали в правители ребёнка, мальчишку, не умевшего держать в руках клинок. К тому же юный хан напоминал своим видом отпрыска злого джинна. Толпы людей, вышедшие встречать повелителя, возмущённо роптали. Матери прятали за спины детей, которые тыкали пальцами в сторону уродца. Ропот этот и язвительный смех сопровождали Шах-Али до порога дворца, покорно ожидавшего нового властелина. Дух великой династии Улу-Мухаммада, оскорблённый видом преемника, воспарил над этими местами, чтобы не возвращаться никогда. Шёл 925 год хиджры[99].