Повелитель Мухаммад-Эмин, мирно и мудро управлявший ханством четырнадцать лет, тяжело заболел. Лучшие лекари прибывали со всех концов Земли Казанской. Крымское ханство слало самых искусных своих табибов. Из могущественного Мавераннахра от хана Кочкунджу[92] прибыл мудрец, в совершенстве владевший искусством врачевания. И шах Исмаил, управлявший государством Сефевидов[93], вспомнил о том, что на Казанской земле его купцы-шииты ни разу не подверглись гонениям и разграблению. С первым же караваном шах направил редчайшие лекарства, добываемые в горах его страны. Казанский повелитель чувствовал временное облегчение, поднимался, принимался за дела. Но болезнь вновь беспощадною своей рукой ухватывала хана за горло и укладывала его на ложе мучений и страданий. Вскоре Мухаммад-Эмин пожелал собрать большой диван. На высший совет были приглашены знатные и влиятельные вельможи, светлейшее духовенство, благочестивый хаким и кадии, огланы и есаулы. Из своего имения была вызвана и ханбика Гаухаршад. Когда приглашённые вельможи начали входить в Зал заседания, хан уже встречал их. Великий властитель возлежал на подушках своего золочёного трона и хриплым дыханием сопровождал каждый шаг казанских алпаутов. И речи свои повелитель произносил с трудом:
– Воздадим же смиренно хвалу Всевышнему за то, что дарит он процветание и могущество нашим землям. Сердце вашего правителя жило заботами этой Земли, оно скорбело о каждом подданном ханства. Теперь это сердце желает остановиться и самого меня призывает на высший суд Вечный Господин наш.
Лёгкий шум пробежал среди застывших в невольной скорби придворных. Не было среди них тех, кто не сожалел бы о тяжёлой болезни хана, за скорой смертью господина вставала чёрной стеной неизвестность. Кто будет править ими, когда душа Мухаммад-Эмина отлетит к небесам, к чему готовиться им, преуспевающим в торговле и мирной наживе?
Повелитель с трудом вскинул руку, и все вновь замолчали:
– Удел распределён и срок установлен, и всякий вкусит чашу смерти. Я собрал вас, мои верные, мудрые алпауты, чтобы напомнить: Аллах не даровал мне детей. Но жив мой единственный брат, которого злой рок обрёк на заточение в Московии. Я хочу, чтобы послы немедля отправлялись за сыном хана Ибрагима. На своём троне не вижу иных наследников и не желаю в Казани возвышения рода Гиреев, пока жив прямой наследник хана Улу-Мухаммада! Пусть будет так, подданные великого ханства. Запрягайте своих коней, берите дорогие дары. Будьте лисами в речах с князем Московским, становитесь решительными и стремительными, как беркуты. Добейтесь от князя обещания дать нам в правители Абдул-Латыфа!
Среди склонившихся голов он разглядел Гаухаршад. Сестра одна не поклонилась, смотрела с вызовом, несогласием горели её глаза. Повелитель нашёл в себе силы остаться с ней наедине и поговорить.
– Я помню, Гаухаршад, о твоей вражде с братом. Но время съедает все разногласия, а долгая разлука и лишения делает нас покладистыми и смиренными. Один лишь Абдул-Латыф может поднять золотые поводья этого ханства, в нас течёт одна кровь, мы – династия великого Улу-Мухаммада! Прошу тебя, примирись с братом, помоги ему, поддержи, когда меня не будет на этом свете.
Ханбика склонила голову в знак согласия. Мухаммад-Эмин закашлялся, зашёлся в долгом, затяжном приступе. Сбежались прислуга, табибы, Гаухаршад попятились к дверям, но уже на выходе её нагнал задыхающийся голос хана:
– Помни, сестра, ты обещала…
Она помнила. Но что такое обещание, данное умирающему? Когда ты желаешь облегчить участь страдальца, то выльешь в его уши какую угодно ложь, чтобы была она сладкой и смягчила вкус горьких лекарств. А ханбика помнила и другое: как жесток был с ней Абдул-Латыф, как непреклонен и беспощаден. Она ещё посмотрит, каким он прибудет в Казань, укрощённым зверем, готовым есть с рук, или затаившимся барсом, готовым броситься на любого. Тогда и будет видно, чего достоин высокородный братец, – её поддержки или новой войны.
А послы не медлили, в том же благословенном месяце они отправились ко двору великого князя. Москва с почестями встретила сеида Шах-Хусейна, улу-карачи Шах-Юсупа и ханского бакши Бозека. Казань прибыла к трону Василия III со смиренной просьбой. Но если бы знали знатнейшие вельможи, как обстояли ныне дела Крыма и Москвы, не стояли бы скромными просителями перед князем, а требовали бы себе хана Абдул-Латыфа, как сильные мира сего.
А случилось то, чего давно опасался московский князь. Он и сам был удивлён долготерпением крымцев, когда те многие годы молили его освободить хана Абдул-Латыфа, но ни разу не пригрозили действовать силой. Однако крымского хана Менгли, упокоившегося с миром в Бахчисарае[94], сменил на троне властный сын его – Мухаммад-Гирей. С того дня полчища ногайцев и крымцев не давали покоя окраинным землям Московской Руси. Выжигались деревни и города, люди уводились в плен тысячами, плач стоял над русскими землями, а московский государь не в силах был остановить разбойные нападения. В дни, когда посольство казанцев направляло копыта своих коней в Москву, великий князь Василий получил от Мухаммад-Гирея письмо полное угроз. Крымский хан требовал немедленной свободы для сводного брата своего, а иначе грозил подмять под себя всю Русь. Василий III побоялся испробовать, так ли серьёзна угроза воинственного крымца. Хоть и смог он за последние пять лет приумножить и расширить свой удел, прибавил к своим землям могучий Псков, отбил у Литвы Смоленское княжество, но не почувствовал в себе силы достаточной, чтобы противостоять натиску Мухаммад-Гирея. Побоялся князь, что коварный враг приведёт с собой не только орды кочевников, но и турецких янычар. И полетел в Крым ответ от великого государя о смягчении участи опального хана. Сообщал князь Василий, что Абдул-Латыф выпущен из темницы и препровождён в Каширу. Город получил правящим наместником татарского хана, а Абдул-Латыф – свободу, более похожую на заточение.
Сегодня, когда казанское посольство прибыло ко двору с нижайшей просьбой, князю Василию представился удобный случай показать свою власть казанцам. Он согласился признать Абдул-Латыфа наследником хана Мухаммад-Эмина, но высказал пожелание, чтобы вся Земля Казанская и сам повелитель дали письменную присягу. Поклясться должны были казанцы в том, что отныне не посадят на свой трон хана без ведома Москвы. Присягу повезли в Казань. Первым её подписал сам Мухаммад-Эмин, а за ним и все члены дивана.
Потянулись долгие месяцы ожидания. Казанцы ждали, когда Абдул-Латыф покинет Каширу и появится в пределах ханства как следующий властитель отцовских земель. И умирающий повелитель с нетерпением ожидал брата, которого по воле судьбы не видел долгие тридцать шесть лет. В канцелярии хана пылились на полках важные дела, требовавшие решения сильного и крепкого правителя. Но признанный наследник всё не ехал. Абдул-Латыф и не ведал, что волей всей Земли Казанской был почти возведён на трон, о котором мечтал долгими бессонными ночами. Никто в Кашире не сообщил ему о его внезапном возвышении. Василий III, по своему обыкновению, плёл паутину нескончаемых интриг. Он опасался ставить казанским ханом Абдул-Латыфа, который однажды показал свой неуступчивый нрав. Московские купцы, служившие великому князю проведчиками, доносили из Казани, что хан Мухаммад-Эмин совсем плох, и наступили дни, когда горожане каждый час ожидали известия о смерти высокого господина. Ходили тогда по столице люди печальные и потерянные, словно лишали их отца и матери, словно отнимали единственного ребёнка. Повелителя народ любил, ни разу он не сделал их ярмо непосильным, ни разу не усомнились они в его мудрости. Хан умел наказывать своих врагов, но был снисходителен к оступившимся. Он был учён и заботился о процветании ханства, о расцвете искусств, об открытии школ. Простой люд просил в молитвах своих ниспослать Мухаммад-Эмину спасение и избавление от страданий. И чудо случилось! С одним из китайских караванов в Казань прибыл сухонький старичок – маленький, сморщенный, с седой ковыльной бородкой. Покинув караван, старик побрёл к ханскому дворцу, где и сообщил, что привёз для казанского господина чудеснейшее средство, оживляющее умирающих и дающее старикам молодость юноши. Каким бы странным ни казался старик, но его допустили к страдающему повелителю. И через несколько дней Мухаммад-Эмин поднялся. Болезнь не ушла, она лишь спрятала свои острые когти, но вестник смерти Джебраил отступился от ханского ложа и даровал повелителю ещё несколько лет жизни.
Но отныне хан Мухаммад-Эмин каждый день помнил о конце своего пути. По ночам он видел неотступный силуэт смерти, холодом веяло от чёрной тени, и повелитель торопил себя. Он спешил закончить все дела, завершить постройку мечети, своего тюрбе. А более всего торопился заполучить в Казань Абдул-Латыфа. В его письмах к князю Василию слышался оттенок упрёка, порой Мухаммад-Эмин открыто выражал недовольство медлительностью московского господина. Казанский хан и подумать не мог, что князь Василий давно уже решил провозгласить правителем Казани другого отпрыска племени чингизидов, проживавшего под его рукой. Этим счастливцем должен был стать юный касимовский хан Шах-Али.
И в своих письмах крымскому властителю Василий отписывал, что Абдул-Латыф проживает в лучшем городе Кашире в довольстве и благоденствии. «…Хан живёт без забот, – писал лукавый князь, – предаётся охотам и развлечениям, каких в каширских местах предостаточно!» До Казани княжеские письма доносили иную песню: «Ныне Латыф простудился на охоте, ослабел здоровьем. Опасаюсь отправить его в дорогу, как бы не случилось внезапного несчастья». В другой раз великий князь отговаривался разбойными набегами кочевников, которые в жажде наживы губили всех путников, а дороги в Казань пролегали в опасной близи к Дикому Полю.
Так шли дни и месяцы, отпущенные для жизни казанского повелителя, они текли беспрерывной песчаной струйкой, и никто не ведал, какое несчастье ожидает казанцев гораздо раньше неминуемой смерти хана Мухаммад-Эмина.