Приближение каравана слышалось издалека. Глухо звенели бубенцы, раздавались звонкие окрики погонщиков, нетерпеливо кричали ишаки, почуявшие близкую воду. Колодец, к которому устремились путники, словно вынырнул из-за очередного холма и открылся наконец вожделённым взорам. Около колодца в беспорядке ютились юрты кочевников, крытые потемневшим старым войлоком. Большие лохматые псы, вскинув умные головы, побежали встречать странников. Из жилищ выходили люди. Караван был виден уже весь. Верблюды важно шествовали один за другим, тяжёлые тюки свешивались с их горбов. Следом за ними, а временами и обгоняя неторопливый верблюжий ход, ехали путники на конях и осликах. Кто-то брёл пешком, доверившись своим ногам и крепкому посоху. Все эти люди, бедные и зажиточные, отправились в дальнюю дорогу каждый по своей надобности. Но эти нужды объединили их, заставили в пути доверить себя и личное имущество заботам охраны и чутью караван-баши. И людям, которые вышли встречать их, они представлялись одним целым, тем, что в бескрайней степи звалось коротко и просто – «караван».

Первым шёл опытный проводник, за ним предводитель вёл верблюда, – большого седого каранара. К караван-баши относились с большим почтением и звали Али-ага. Он бросил поводья и шагнул навстречу кочевникам, обратился к статному старику в ветхой, но опрятной одежде. Смуглое, морщинистое лицо кочевника в безукоризненно белой чалме словно озарялось особым светом. По виду старика нетрудно было угадать, что тот ведёт жизнь праведника.

– Приветствую всех и благословение вам, правоверный! Кто владеет этим колодцем?

Караванщик задал почтительный вопрос, заведомо зная ответ. У колодцев, выкопанных в древние времена по всем главным путям, не было хозяев, никто не владел этим достоянием, но каждый стремился сберечь его. По необходимости колодцы чистили, приводили в порядок, следили, чтобы воду не загрязняли трупами павших животных и прочими нечистотами, которые могли принести болезни или являлись «харам» – запретными в исламе.

Старик поклонился на приветствие и ответил должным образом:

– Приветствую и вас, правоверные. Не тяжёл ли был ваш путь, милостив ли к вам Всевышний? В этих местах проживаю я, названный отцом Махмудом, моя жена, сын, дочери и зятья мои. А колодец дан нам всем Аллахом Всемогущим, он, как река, что течёт по равнине, как родник, бьющий из-под камня. Кто приник к его водам, тот – владелец и благодарный гость! Становитесь станом на ночлег. Солнце клонится к закату, а впереди – на день пути – нет ни колодца, ни стойбища.

– И то верно, уважаемый Махмуд-хаджи, – отозвался караванщик, – места здесь стали глухими. С той поры, как крымский господин Менгли-Гирей, да упокой Аллах его душу, порушил Большую Орду, караванная дорога стала пересыхать, как ручей под палящим солнцем. А моё имя – Али-ага, так и зовите меня, несчастного, повстречавшегося на вашем пути…

Он проговорил свою речь с печалью, да и пошёл назад, к путникам, неожиданно зычным голосом призывая располагаться на ночлег. Погонщики сняли поклажу с верблюдов и отправились их поить. Никто из мужчин не спешил приникнуть к заветному питью, давали насытиться водой животным. Верблюды пили долго, опускали головы к выдолбленным поилкам, которые прислуга проворно наполняла доверху. Погонщики, не успевшие пробраться к колодцу первыми, покрикивали, торопили своих товарищей. Животные давно не пили, до сих пор каравану встречались лишь заброшенные, не пригодные для питья источники. Ту воду, что набрали в бурдюки ещё в Хаджитархане, берегли для людей, коней и ишаков, которые не могли так долго выдерживать жажды. Здесь же, у щедрого колодца, полного чистой, холодной воды, верблюды могли наполнить свои горбы. Но верблюдов было много и много погонщиков, торопивших друг друга. Каждый спешил напоить доверенное его заботам животное, а после заняться обыденными делами – раскинуть походные шатры, разжечь костры и приготовить нехитрое варево.

Караван-баши вновь отправился к хозяевам этих мест, почтительно спросил, не могут ли они продать несколько баранов. Старик пригласил гостя в юрту, его сын нацедил из бурдюка пенистый кумыс, дал испить баши. Насладившись прохладным, крепким напитком, Али-ага отёр вспотевшее лицо, поблагодарил гостеприимных хозяев и решил пояснить, для чего ему требуются бараны.

– Наши запасы оскудели. Ту отару, что мы гнали от Хаджитархана, потрепали волки. Прицепились к нам, шли следом неделю, убирали овцу за овцой. Так мы и остались без запасов, – посетовал почтенный караванщик.

Старик, пощипывая седую бороду, оглядел мужчин, собравшихся в его юрте:

– Поделимся с вами, правоверные, хоть мы не ханы и не беки, у которых несчётные табуны и отары. Продадим немного. А через пару дней доберётесь с помощью Аллаха до Сарайчика, там и закупите запасов столько, сколько нужно.

– На весь путь не напасёшься, – тяжело вздохнул баши. – Путь наш лежит через Ургенч, благословенную Бухару, Кашгар, Хотан, Гоби и так до самого Китая.

– Далёк путь! – сочувственно покачал головой старик.

– Далёк, уважаемый. Не ходил я этими дорогами много лет, если бы знал, что так оскудели степные земли, не повёл бы караван по пути лишений и несчастий.

В разговор вступил юноша, который подавал гостю кумыс. До этого он молчал, присев на корточки около откинутого полога, и с интересом наблюдал за суетой путников. Но услышал последние слова Али-ага и повернул к нему своё лицо:

– Эти пути помнят времена ещё большего разорения. Век минул с того несчастливого года, когда эмир Тимур прошёлся по этим землям. В развалинах лежал Большой Сарай, Сарайчик и Хаджитархан, а по тропам и дорогам носилась лишь трава «перекати-поле»[100].

– Э! Сынок! Ты бы ещё припомнил времена великого хана Чингиза. Давно это было, не помним ни мы, ни наши отцы!

– Ошибаетесь, уважаемый, – снова вступил в разговор старик, – память у людей долгая. Она вмещает в себя и то, что помним мы, и то, что знали наши благородные предки. Вон она – кладезь памяти человеческой и мудрости народов наших, по воле Всевышнего заселивших эти земли!

Караванщик оборотился туда, куда указал старик, и увидел сундук с множеством книг в сафьяновых переплётах. Удивлённый Али-ага склонился над сундуком, взял в руки тяжёлую книгу, полюбовался тиснёным узором, золотой розой, с изяществом помещённой на переплёте. Казалось, роза так и росла в этом саду, обвивала арабскую вязь слов «Шах-намэ». Караван-баши толк в книгах знал, ведал им цену, ибо по воле Всевышнего он некогда занимался продажей столь дорогого и изысканного товара. Но как в бедной юрте кочевника могло оказаться такое количество прекрасных книг? Не ограблен ли кочевниками некий купец, который беспечно попросил ночлега у мирных с виду жителей Степи? Опасливая эта мысль пробежалась мурашками по спине почтенного аги, но он продолжал с благоговением рассматривать следующую книгу, не в силах оторваться от столь великолепных творений. Предупреждая тревожные опасения гостя, старик произнёс:

– Мы придерживаемся учения суфиев. Вся наша жизнь занята поисками истины, оттого ещё дед мой ушёл из большого города, где разврат, жажда наживы, смертоубийство и несправедливость переполняют людские души. Здесь, в Степи, мы не принадлежим никому, кроме Аллаха, и Ему одному возносим молитвы свои! Многие книги достались в наследство от почтенного деда моего. Он имел благородное происхождение, но отказался от богатств рода в стремлении познать высшую истину. Другие книги, милостью Всевышнего, нам удалось обменять у торговцев на коней, овец, на ячмень, который мои зятья растят своими руками. По весне мы засеяли поле, осенью, если будет угодно Аллаху, соберём хороший урожай.

– А урожай будет хорош, – с уверенностью произнёс широкоплечий мужчина, старший зять старика. – Проезжал я в тех местах, где засеяно поле, ячмень на нём растёт ровно, дружно, значит, год будет обильным.

– Это хорошо, – проговорил старик. – Ещё Пророк наш, мир над Ним, говорил: «Лучший из всех хлебов – ячменный хлеб. Кто удовлетворяется этим, он его насыщает, так как это мой хлеб и хлеб других Пророков!» Если запасы вашего хлеба малы, можем дать вам в дорогу лепёшек и ещё мешок ячменя.

Караванщик приложил руки к груди, поклонился:

– Могу и вас отблагодарить за радушный приём. В моём караване едут странствующие поэты. Бедняги совсем оголодали, но в их перемётных сумах есть немало книг. Может, они продадут вам что-нибудь из своих богатств в обмен на ячмень и овец.

Юноша радостно вскинулся:

– Отец, позвольте, я отправлюсь в стан!

В уголках глаз старика лучились морщинки от едва скрываемой улыбки:

– Хорошо, мой сын, иди, Мухаммадьяр.

Юноша почтительно поклонился отцу, после гостю и кинулся со всех ног к шумному стану. А один из кочевников, степенный и чернобородый мужчина, пояснил караван-баши:

– Наш Мухаммадьяр и сам пишет касыды, все ночи напролёт скрипит его калям.

– И то истина, – с любовью проговорил старик, – мой младшенький дарован самим Небом. А дар владеть калямом даётся совсем немногим.

– Ваш любимец не с таким старанием предаётся молитвам, всё норовит сбежать к своим книгам и листам, которые он чиркает и рвёт бессчётно, – ревниво произнёс кто-то в углу. – Я ещё не видел среди людей подобного безумца!

– Не будь столь завистлив, Назир, – миролюбиво отозвался старик. – Мы отобьём молитвы и за себя, и за Мухаммадьяра. Если бы не было в мире подобных безумцев, не читал бы весь мир Низами и Фирдоуси, не наслаждался бы песнями Джами и Саади.

– Но все поэты – безбожники!

– И это неверно, муж моей дочери, – терпеливо увещевал старик. – Вспомни, сколько среди поэтов суфиев, смиренно отказывающихся от искушений мира даже в те дни, когда Всевышний приближает их к ханским чертогам. Вспомни, какие строки посвятил священному Корану великий Джами.

И старик неожиданно сильным и вдохновенным голосом начал:

Караванщик и двое других мужчин согласно закивали головами:

– И то верно! Поистине мудрые слова!

– Но разве будешь сыт беседой? – спохватился старик. – Зовите женщин, пусть накроют дастархан для нашего гостя. Наша пища проста, но полезна для тела, уважаемый, отведайте с нами то, что даровал Всевышний.