Казанский посол Абдулла-бек пятый день проживал в Москве. Осталась позади тяжёлая, разбитая распутицей дорога. Весна торопилась вступить в свои права: таяли снега, под панцирем толстого льда вспухали реки. Рыхлый снег, перемешанный с холодной водой, хлюпал под копытами коней. Казанскому посольству приходилось останавливаться на ночлег там, где их заставала нежданная вечерняя тьма. Часто ночевали они в избах простолюдинов, где вместе с людьми спали в дому козы и телята. Бревенчатые стены деревенских изб покрывала копоть: печи здесь топились по-чёрному, дымом чадили и деревянные лучины. На стол выставлялась еда простая – каша, квашеная капуста, солёные грузди, чёрные ковриги. Но жаловаться было не на что. Ожидай Москва казанских послов – Русь встретила бы их по-иному. Ещё с границы везли бы казанцев с бубенцами и охраной, на постой принимали бы в имениях боярских. Но Москва не ожидала приезда казанцев, и Абдулла-бек испытал на своей шкуре, каково быть гостем незваным.

И в столице бояре с ним не кланялись и вели себя сторожко, а на проживание дали дом холодный, неуютный. В Посольском Приказе старый грек Юрий Траханиот долго выведывал да выспрашивал, с какими вестями прибыли казанцы ко двору великого князя. Но Абдулла-бек на хитрые допросы отвечал уклончиво, обещал сообщить вести, с какими прибыло посольство, самому Василию III при большом приёме.

Потянулись дни ожидания. Из Посольского Приказа не приходило никаких вестей. Казанскому бакши, который ежедневно наведывался в Приказ, подьячий с неизменным равнодушием и ленцой в голосе отвечал:

– Неведомо мне, когда государь вас примет. То знает лишь господь Бог да сам великий государь…

Абдулла-бек пытался скрыть тревогу и недовольство, отправлялся бродить по городу. Москва разрослась. Через бегущую по городу реку перекинулся каменный мост. Повсюду возвышались деревянные церкви, белокаменные соборы, богатые хоромы бояр. Казанец сворачивал к торгам, ходил в шумливой толпе – продающей, торгующей, спорящей, и неотступно думал об одном: «Почему московиты медлят? Отчего не примут, не выслушают речей хана Мухаммад-Эмина, слов, которые он, знатный посол, должен донести до трона московского?» Острый слух улавливал за спиной шепотки, а то и откровенно враждебные выкрики:

– Ишь, гуляет, как по своей вотчине! Не иначе примеряет, как нашу матушку-Москву будет воевать, басурманин поганый!

– Царю их Махметке мечталось второй Ордой стать, а Казань Сараем сделать!

– Да гнать послов взашей, а то в холодную темницу их, как наших соколов ясных, послов православных, держат в неволе.

– Что послы, а люда нашего сколько в неволе татарской мается!

На слова эти кто-то язвительный примечал:

– Мы тут в боярской неволе не лучше, чем в татарской. Вскоре вовсе без порток останемся.

– Да ты, ворог, в неволе у ордынцев не был, их аркан твою шею не тёр!

– И то верно, – кричал кто-то весёлый, хмельной, – аркан не таракан: хоть зубов нет, а шею ест!

Бек и виду не показывал, что понимает речи люда русского: шёл по рядам степенно, приглядывался, прислушивался. Из Суконного богатого ряда, славного торговлей ганзейским товаром, сворачивал в ещё более богатые ряды гостей-сурожан[80]. Сюда чёрный люд заглядывал лишь по любопытству, ходили, дивились на дорогой, недоступный товар, на заморские диковинки. Среди покупателей здесь чаще встречали рослых боярынь, пышных и необъятных в своих многочисленных одеяниях. А ещё купцов фламандских и своих московских, узнаваемых по громким голосам, уверенной поступи и длинным бородам.

У ряда с парчой да бархатом рядились дворянские молодцы с нарумяненными щёками, гордившиеся дорогими одеждами и каменьями, усыпавшими их пальцы и оружие. Абдулла-бек задержался около странных московитов, непривычен был взгляду их необычный вид. Чтобы казаться выше ростом, молодцы в тесных красных сапогах, шитых шелками, под пятки подложили деревяшки. В неудобной обувке они опасались, что деревяшки выскочат наружу, потому и ходили мелкими шажками, головы не поворачивали, только стреляли глазками из-под соболиных бровей. Бакши Ислам рассказывал, что христианские священники нещадно осуждали подобные вольности в среде молодых дворян. Но молодцы на гневные проповеди и ухом не вели.

От торговых рядов отправлялся посол на берег реки Неглинной, где возвышалась круглая башня – широкая и приземистая, вторым ярусом возвышалась малая башня с прорезями, из узких оконцев её целый день шёл чёрный дым. То был Пушечный двор московитов, где под присмотром иноземных мастеров отливались знатные пушки. Абдулла-бек в задумчивости пощипывал седеющую бородку, думал: «Силён князь Васил! А то нагрянет под стены Казани со множеством пушек, устоит ли тогда ханская столица?»

Только здесь, в Москве, казанский посол понял, как нужен, необходим родной Казани мир с урусами. Северный сосед оказался силён и опасен, и ждать, что во второй раз он промахнётся и совершит ошибку, было нельзя. «А он мудр, наш повелитель, – с удивлением думал Абдулла-бек, – углядел то, чего казанские вельможи ещё не видят. Да и мой разум лишь здесь познал всю мощь урусов! Мир, только мир следует заключить с князем Василом. Ну, отчего ж великий государь тянет с приёмом, отчего не хочет прочесть мои грамоты?» Тревога зудела в сердце, не давала спокойно спать или предаваться вольготной, разгульной жизни, как это делали послы других государей, прибывавшие в Москву.

А в палатах великокняжеских исходил в тяжёлых метаниях Василий III. Боярская дума заседала не первый день, решали, принять казанского посла или сгноить его в темнице. Бояре, знатнейшие князья, спорили до хрипоты, а великий князь взирал на них пытливо: выслушивал одну сторону спорщиков, потом другую, не менее пылкую и правдивую в своих речах. «Должно быть, правы те, кто желает погибели послам, – думал Василий, в задумчивости поглаживая рыжеватую бороду. – Казанцы посмели восстать против меня, побили купцов, бросили в темницу моих воевод и послов. Без ловкого Мишки Кляпика в Посольском Приказе пусто…» Но князь насторожился, когда уже в который раз речи об этом завёл тщеславный боярин Мстиславский. Любимец Василия дворянин Челяднин вчера докладывал Василию Ивановичу со смехом, как Мстиславский сражался с Шуйскими, кому поставлять седельную да всякую шорную справу для войска московского. Боярам бы всё о выгоде думать, набивают мошну, а прикрываются словами велеречивыми. «Печёмся о том, как Русь отстоять, за славу и силу отчизны своей болеем», – передразнил про себя великий князь боярина Мстиславского. Оттого и прислушался сейчас к словам князей старых, испытанных, тех, чьи отцы пришли когда-то с поклоном к деду его – Василию Тёмному.

А было тех князей немало – Заозёрские, Кубенские, Бахтюжские и другие слуги верные. Заносчивых бояр старых родов, тех, кто мог безбожно поносить отца его – Ивана III, не любила и мудрая матушка его – царевна Софья. Неприязнь матушки передалась и Василию. К каждому слову предводителей Боярской думы великий князь относился с недоверием, с предубеждением. За каждой их речью видел угрозу себе и огромной вотчине, какую по камушку, по малому селу и городу собирали предки его. А вот речи князя Кубенского были осторожны и показались Василию правильными:

– Завсегда мы, государь, порушить мир сумеем, и призвать к ответу хана Эмина успеем! На сей день за Эмином Крым стоит, а откажем ему в мире, и Ногаи встанут за его спиной. Прояви свою мудрость, государь, прими посла. Чую я, казанский хан посла не зря отправил: мира хочет просить! Дай ему мира, великий государь, вели вернуть полон русский, посольство и купцов наших пусть от неволи избавит. Миру с ханом и купечество будет радо: сколь прибыли торговые люди потеряли с той поры, как перестали в Казань ходить?

Василий III на складные речи князька Кубенского согласно кивал головой, пытливым взором примечал досаду Мстиславского да Шуйских. Подумал привычно: «И казна будет целей, ни к чему сейчас свару затевать. А вдруг вздыбится Казань, ответит достойно моему войску, а ежели снова Господь отвернётся от нас, грешных?»

– Пусть будет так! – изрёк он строго и властно.

Василий поднялся с малого трона, привычно перекрестился на образа, избавляясь от мыслей опасных, и отправился к своему двору. Мысли о Казани отступили, перестали зудеть в голове, как надоедливый комар. Но другая тревожная мысль накатила волной, скрутила угрюмую складку на высоком лбу великого князя. Беспокоил Василия III извечный враг и соперник Московской Руси польско-литовский господин Сигизмунд. Ещё не осела земля над могилой Александра IV, а его преемник Сигизмунд уже точил кинжал войны, направлял остриё его на земли русские. «Тяжко, – думал государь. – Пойдём воевать Литву, казанцы примутся терзать нижегородские да муромские земли. Нельзя того допустить! Завтра же приму посла, а там, как решится, на всё воля Божья».

На следующий день в Приёмной зале московский государь принял послов от казанского хана. К почтительной грамоте Мухаммад-Эмина и его просьбе о мире Василий III отнёсся благосклонно. Через десять дней были готовы ответные грамоты с требованием освободить посла Михаила Кляпика и русский полон. По уже подсохшим дорогам посольство во главе с беком Абдуллой отправилось к русским границам. Так было положено начало миру, которому судьба даровала долгие пятнадцать лет.