Если Хатира-бика, мечтавшая стать в скором времени матерью ханши, сказала бы эти слова Гаухаршад, молодая женщина согласилась бы с ней. Ханбика и сама не раз в забывчивости шептала те же слова: «Нет в жизни женщины большей радости, чем любовь мужчины!»

Её любили лишь раз, боготворили до смертного часа, до того мгновения, пока топор палача не отнял жизнь у мужчины, принёсшего себя в жертву роковым чувствам. Время давно стёрло из памяти лицо юзбаши Турыиша, и имя его она запрещала произносить немеющим губам. Она отодвигала прочь воспоминания, причинявшие боль, отодвигала решительной рукой, не позволяя себе страдать. Она была ещё молода, здорова, знатна и богата. Чего ещё можно желать для счастья?

Гаухаршад отдыхала на резной скамье и слушала певунью, с чувством возносившую к небесам любовь соловья к розе. Слова чужого чувства не томили и не задевали души госпожи. Она хмурилась, не понимая, отчего ей так тоскливо и неуютно в этом большом, богатом имении, в прекрасном саду, где невольники довели каждый уголок до совершенства. Она махнула рукой, приказав певунье удалиться. Вслед за ней отправила и назойливо жужжащую, подобострастную свиту, которая состояла из прислужниц; дальних родственниц-приживалок; старух, знавших толк в колдовстве и травах, и старого, подслеповатого звездочёта – знатока гороскопов. Гаухаршад отправилась гулять по саду одна. Стояли последние дни лета, на редкость тёплые и ласковые. Она подставляла своё лицо солнечным лучам, невидимой лаской скользившим по женскому лбу и широким скулам. Прекрасному светилу было всё равно, красива она или безобразна, молода или стара, злоязыка или добронравна. Оно щедро освещало и ласкало своим теплом всё на этой земле, одинаково любя каждое существо.

Гаухаршад тихонько засмеялась нежному чувству, просыпавшемуся в её груди, и ступила лёгкой ногой в уголок, названный «Садом забвения». Здесь везде, куда ни падал взор, росли пышные кусты лилейников[78]. Их золотистые цветки с пряным, умиротворяющим ароматом, приносящим людям желанное забвение, уже отцвели, но зелёные листья, вскинутые вверх, как лезвия меча или изогнутые, подобно струям фонтана, были красивы сами по себе. Рядом узколистные травы радовали глаз сочной зеленью, словно не знали они о приближавшейся осени. Молодая женщина провела по ним рукой и внезапно вскрикнула. Ладонь прорезало, словно бритвой, и кровь побежала по руке, затекая в расшитый золотом рукав.

– Ах! – Она беспомощно оглянулась и наткнулась взглядом на мощную фигуру невольника, окапывающего деревья.

Раб услышал испуганный вскрик, распрямился и неспешно направился к ней. Ханбику испугал вид сильного, широкоплечего мужчины, в этом уголке сада они были одни, и молодая женщина почувствовала себя незащищённой. Когда мужчина приблизился, Гаухаршад узнала уруса, купленного ею два месяца назад на невольничьем базаре Казани.

Невольник при виде её раны бросил взгляд на свою грязную, потную рубаху и махнул рукой:

– Позвольте, госпожа, ваше покрывало.

Она безропотно подчинилась, наклонила голову и не шевельнулась, пока он отсоединял от шпиля калфака белую тонкую материю. Огромные, грубые ладони мужчины вдруг сделались ласковыми и осторожными, когда он принялся пеленать как ребёнка её пораненную руку. Гаухаршад не поднимала глаз в тщетной попытке остановить испуганное биение сердца, она молила Аллаха, чтобы испугавший её урус скорей ушёл, а спустя мгновение так же горячо молила об обратном. От его прикосновений молодую женщину бросало в жар, и томительная дрожь мурашками пробегала по коже. Урус усмехнулся в русые усы.

– Рана невелика, госпожа, заживёт быстро, – произнёс он медленно, ломано. Чувствовалось: не свыкся ещё с речью народа, у которого оказался в неволе.

Мужчина небрежно поклонился и, не дожидаясь, пока она отпустит его, отправился назад к брошенному около яблони заступу. Этот пленник, купленный ею сгоряча, не прижился ни среди охраны, ни среди домашней прислуги. Он нашёл своё дело в саду, и ему охотно давали работу, требующую большой силы и выносливости. Урус жил в маленькой скособоченной лачуге в самом дальнем уголке имения и ничем не напоминал о своём существовании. Высокородная ханбика лишь однажды подосадовала на свою неразумную покупку, когда пожелала устроить среди мужчин, служивших ей, состязание в быстроте и ловкости. Управляющий включил богатыря в список состязающихся, но невольник отказался участвовать в развлечениях госпожи.

– Я, чай, не медведь учёный, – сказал он, как отрезал.

Ханской дочери хотелось отстегать дерзкого раба плетью, но урус одарил госпожу таким свирепым взглядом, что она поняла: прежде чем ей удастся наказать непокорного, тот положит не один десяток её воинов. И Гаухаршад, невольно уважая огромную силу этого человека, отступила, нашла безобидный предлог, оправдывавший отказ уруса. С той поры она не интересовалась ни его судьбой, ни его жизнью.

Ханбика пристальным взглядом проводила русского невольника, вновь спокойно взявшегося за работу, словно и не было этой короткой близости между ними. Порезанная рука ныла неприятной, поющей болью, и Гаухаршад прижала её к груди и торопливо пошла из сада.

В доме к ней бросилась вся свита. Женщины причитали и всплёскивали руками. В тот же миг явился учёный табиб в белом тюрбане. Ладонь высокородной госпожи принялись промывать водой, прикладывать повязки с мазями, спорили меж собой, какую из трав лучше использовать. Гаухаршад слушала их рассеянно, позволила уложить себя в постель и напоить пахучими отварами. И лишь когда заметила в проёме двери озабоченное лицо управляющего, оживилась и подозвала его ближе.

– Повелеваю взять невольника-уруса из сада и отправить его в бани. Дайте ему хороших одежд, а вечером приведите ко мне на приём.

Она кивнула головой, отпуская агу, а заодно и всех старух. Те переглянулись, кланяясь, попятились к выходу. Если кто-то из них и подумал о том, что госпожа поступает странно, приказывая приблизить грязного раба, то никто не посмел высказать этой мысли вслух. Ханбика была вправе возвышать и принижать кого угодно. Всякая её борьба со скукой находилась приличной сану!

Прежде чем выйти вечером в приёмную залу, Гаухаршад перебрала тысячи даров и милостей, какими могла бы отблагодарить своего невольника. Но все её придумки казались обыденными либо неуместными. Она так ничего и не решила и, недовольная собой, приказала подать одежды. Прислужницы внесли камзол турецкого покроя. Небесно-голубой шёлк был украшен серебряной вышивкой, которая вилась затейливыми узорами вокруг вкраплений из бирюзы и жемчуга. С руки Гаухаршад уже сняли громоздкую повязку, и лишь лёгкий муслин изящной полосой перетягивал её ладонь. Она взглянула в зеркало и решила, что лицо слишком бледно, но не стала прибегать к женским ухищрениям, отодвинула от себя фарфоровые и серебряные коробочки с белилами и румянами. «Я нахожусь у себя дома, – подумала она. – И сейчас моей благосклонности ожидает невольник, ничтожество, которое я купила, а теперь желаю вознаградить за услугу!»

Суровые мысли возымели своё действие, и Гаухаршад поднялась из кресла с решительностью властной и непреклонной госпожи. Прислужницы под её взглядом торопливо склонились, словно состязаясь в гибкости своих позвоночников. Ханбика вскинула голову и отправилась в приёмную залу.

Невольника ввели по её приказу. Урус возвышался над стражами госпожи на целую голову. Его сила и рост вызвали искреннее восхищение у мангытских телохранителей, и прежде чем провести мужчину к госпоже, они долго хлопали его по тугим буграм мышц, тыкали пальцем в широкую грудь, казавшуюся вылитой из железа:

– Урус якши! Батыр! Джигит!

Тот к восторженным восклицаниям относился снисходительно, как взрослый к забавам детей. Не отказываясь, он положил на огромную ладонь принесённую кем-то подкову, знал, чего ждали от него мангыты. Они встали в кружок, с наивным любопытством наблюдали за его руками, которые легко, словно и без усилия разогнули подкову. Русский полоняник даже засмеялся вместе с ними, когда толстый десятник попытался повторить то же самое. Но напрасно мангыт тужился, железяка не поддалась ему, и военачальник с досадой забросил подкову в угол. Урусу было легко с этими простыми воинами, не имевшими, как и он, за спиной ничего, кроме дум, и живущих милостями владелицы богатого имения. В эти мгновения он вновь ощутил себя свободным и беззаботным новгородцем, прибивавшимся то к лихой ватаге, то к артели рыбаков, а то и сражающимся за деньги на кулаках. Но, войдя в приёмную залу, где его ожидала госпожа ханбика, новгородец крепко сжал кулаки, словно вновь почувствовал на своих запястьях железные объятия цепей. Хозяйка смотрела на него холодным взглядом, и не знал он, то ли награды ждать от неё, то ли наказания.

– Хочу имя тебе дать, – неожиданно произнесла ханбика, – полно кликать тебя, как собаку.

Урус усмехнулся недобро её сравнению, но промолчал.

А Гаухаршад продолжала, словно говоря сама с собой:

– Назову тебя Танатар… или Еникей… – Махнула рукой милостиво: – Еникей сподручней! Или другое имя желаешь?

– Как захочется, госпожа, так и зовите. А дома меня звали Иваном, Петровым сыном.

Она задумалась, наморщила лоб:

– Ты носил имя покойного князя?

– Можно и так сказать, госпожа. – Урус говорил медленно, и каждое его слово казалось ей весомым и значимым. Он привлекал её к себе, как нечто необычное и диковинное, и Гаухаршад трудно было унять своё любопытство. «Как такой мужчина, похожий на Алыпа[79], любит женщину? Он ласкает её или берёт, как зверь?» А вслед за этим бесстыдным, неуёмным любопытством пришёл и неожиданный замысел. Женщина улыбнулась, повела глазами на прислужниц, расставлявших блюда на столике.

– Хочу наградить тебя, Еникей!

Он глядел спокойно, не выказывая своих чувств и мыслей. А ханбика хлопнула в ладоши, кликнула невольниц:

– Выбирай любую, какая по сердцу!

Урус усмехнулся, расправил плечи, так что малой ему казакин из тёмного сукна треснул и вовсе разошёлся на груди, обнажив сильное мужское тело. Гаухаршад с трудом отвела нескромный взгляд, зацепившийся за эту полоску, где виделся розовый, длинный шрам и приказала служанкам выстроиться в ряд. Они безропотно подчинились, приготовились для смотрин. Невольницы толкали друг друга локтями, пересмеивались, и только их любопытные глаза поблёскивали над покрывалами. А новгородец не спешил с выбором, он шагнул к ханбике, приблизился так близко, как позволяла ширина её трона.

– Могу выбирать любую из присутствующих в этом зале, моя госпожа?

– Любую, – дрогнувшим голосом отвечала Гаухаршад.

Телохранители, очнувшись, что раб посмел приблизиться к ханбике на недозволенное расстояние, угрожающе схватились за кинжалы. Но Гаухаршад сердито махнула им рукой:

– Оставьте нас! Ждите за порогом, пока не призову.

Мангыты переглянулись, но ослушаться не посмели. В светлых глазах невольника мелькнуло нечто: не то улыбка, не то усмешка. Показалось сиятельной ханбике, что этот простой воин, добытый в битве, читает все её сокрытые мысли, и оттого молодая женщина смутилась, резко поднялась с сидения. Она прошлась перед невольницами, склонившими головы.

– Куда же я поведу свою избранницу? – всё ещё спрашивал мужчина, так и не приступая к выбору.

Гаухаршад нетерпеливо топнула ножкой в изящной атласной туфле, не прошла, а пробежалась по залу и толкнула неприметную дверцу. За этим залом открывалась уютная комната. В ней горели высокие бронзовые светильники, издающие аромат благовоний. Перед тихо журчащим фонтанчиком раскинулось ложе с раскиданными по кругу яркими атласными подушечками. Прозрачные муслиновые занавеси спускались с позолоченного обруча. Ханбика и не заметила, как невольник прошёл за ней. Она стояла, задумавшись, в тайных покоях, в этом уголке любви, который готовила для себя, да так и не использовала ни разу.

– Вот! – сверкнула сердито глазами. – Сгодится для тебя, урус, носящий имя князя?

– Сгодится, – тихо проговорил он и прикрыл дверцу.

Она замерла, не сводила глаз с мужчины, приближавшегося к ней. Сердце ханбики, казалось, вот-вот выскочит из груди. Рука, удерживающая край покрывала, пала, открывая лицо. Он коснулся ладонью подбородка женщины, стал нежно поглаживать тыльной стороной руки смуглые скулы. Потом, к величайшему изумлению Гаухаршад, легко подхватил её на руки и перенёс на постель.

– Горлица моя милая, светлый лучик, разве могу я на ложе это царское возложить низкую полонянку? Я тебя избрал, а других и не вижу. Не будет у меня тебя, другой и не надо. – Ласковые слова проникали сквозь пелену шума, вставшего волной в её ушах, нежили, расслабляли волю, уносили прочь изумление и таившееся где-то далеко негодование.

Ханбика ещё скользнула томным взглядом по расписным стенам, убегавшим вдаль, наткнулась на вытянутые лица прислужниц, заглядывавших в приоткрытую дверь.

– Убирайтесь! – выдохнула она со стоном, и прислужницы исчезли враз, словно сдуло их этим лёгким стоном.

Мужчина поднёс её руку к губам, засмеялся тихонько:

– Властительница моя.

А ладонь обжигало его дыхание, ласкали горячие губы. По коже, сделавшейся необычайно чувствительной, бегали мурашки, живот и груди наливались невидимой тяжестью. А он всё ласкал её руки, словно не отваживался приступить к тому, чего жаждала изголодавшаяся плоть. И женщина сама подняла руки, запустила пальцы в густые, до плеч, русые кудри. А потом притянула его большую голову к себе, приникла к губам, сулящим ей такое сладкое и томительное наслаждение…