О продлении рода казанских ханов задумывалась только мать Мухаммад-Эмина – крымская валиде Нурсолтан. Высокородная женщина слала сыну тревожные письма. Она умоляла его взять новых жён.

«Соизволением Аллаха и предписанием Шариата, мой благородный сын, ты можешь иметь в своём гареме четырёх знатных женщин, достойных продлить великий род, к которому ты принадлежишь. Послушай свою мать, ибо никто не скажет тебе правды, кроме меня. Всевышний каждому из нас отмерил свой срок, мы все гости на этой земле. Мы не знаем, когда придёт день для встречи со смертью, в том властен лишь Всемогущий Аллах. Не считай, что годы твои бесконечны, поспеши родить сына и наследника, помни, что должен успеть поднять его на ноги и научить управлять ханством, оставленным тебе в наследство от отца и деда твоего!»

Мухаммад-Эмина письмо матери раздосадовало, но, поразмыслив, он нашёл в нём и крупицы правоты. Чтобы утешить валиде, казанский хан стал подыскивать себе третью жену. Взор его больше не обращался к Ногаям, и не помчались свадебные посольства в Хаджитархан и Крым. На этот раз повелитель посватался к девушке из рода казанских Ширинов. Мухаммад-Эмин был доволен мудрым решением, он оказывал честь улу-карачи и вновь связывал гордых Ширинов крепкими узами родства.

Казанский улу-карачи Шах-Юсуп наслаждался даром, который послал для него великий хан. Юный мальчик с лицом светлым и полным, как луна, играл на курае[77]. Его стройный стан, тонкий в талии, изгибался в такт волшебным звукам, которые извлекали из дудки его яркие губы и длинные пальцы. Шах-Юсуп млел от восторга, вожделенными взглядами окидывал мальчика, а взгляды его порождали тысячу вздохов: «Ах, как он играет! Ах, как строен его стан, как красивы глаза!»

Улу-карачи уже приподнялся, готовый хлопнуть в ладоши и приказать увести мальчика в покои, как резные створки дверей распахнулись. Без доклада на мраморные плиты пола ступила нога его старшего сына. Мурза Булат-Ширин с нескрываемым презрением окинул картину, представшую перед его взором, – и смутившегося отца, и мальчика, поспешно склонившего голову.

– Вот, мурза, – в растерянности забормотал ширинский эмир, – слушаю курай. Этот музыкант очень искусен, благодарение повелителю, который разбирается не только в поэзии, но и в музыке. Он прислал мне настоящее сокровище.

– Повелитель очень добр, – холодно отвечал мурза. – Он так старательно заботится об утолении печали вашего сердца, что временами я думаю, нет ли в том злого умысла?

Шах-Юсуп распахнул заплывшие жиром глазки, его обеспокоенный взгляд впился в сына:

– Что вы хотите этим сказать, Булат-Ширин?

– Ничего из того, что вы могли бы понять, мой отец, – непочтительно перебил эмира мурза.

Он метнул недобрый взгляд на мявшегося неподалёку мальчика, и того словно ветром сдуло, только стукнула низкая боковая дверца. Булат-Ширин встал посреди залы, властно расставил ноги и заложил пальцы за дорогой пояс, украшенный самоцветами. Его отец весь сжался на широком, роскошном кресле. И казалось со стороны, что на троне рода Ширинов восседает слуга, а властитель стоит перед ним, взирая строгим взглядом.

– Я слышал, вы готовите к свадьбе вашу дочь – мою сестру Шад-Мульк?

– Повелитель посватался к ней, – неожиданно осевшим голосом заговорил Шах-Юсуп.

Он боялся старшего сына, и это было видно по его растерянному лицу, по дрожащим пухлым губам. Улу-карачи не мог понять, отчего сердится мурза, и оттого боялся ещё больше непредсказуемости гнева Булата-Ширина. А ширинский мурза и сам не понимал, откуда эта ярость, овладевшая им с той минуты, как он узнал о предстоящем бракосочетании сестры с ханом Мухаммад-Эмином. Вновь Ширины соединялись с ханским родом, как это было несколько лет назад, когда юная ханбика стала женой престарелого улу-карачи Кель-Ахмеда. Как бы он, Булат-Ширин, желал, чтобы сеид соединил в браке другого мужчину из рода Ширинов и другую женщину из ханской семьи. Он желал того, чего не мог достичь, он страстно мечтал о браке с ханбикой Гаухаршад. Но жизнь и благосклонная судьба, даровавшая ему высокое положение, красоту, молодость и отвагу, безжалостно закрыла для него эту маленькую дверцу, лазейку, за которой он ожидал величайших благ и сладкого ублажения своего тщеславия.

Он не мог жениться на Гаухаршад, но хотел хотя бы удовлетворить несбыточное желание увидеть её у своих ног, возвыситься над непокорной душой. Он хотел истерзать её своей силой, почувствовать власть над недоступной женщиной, увидеть ханскую дочь уязвимой и молящей о любви. Булат-Ширин чувствовал: он всегда находился в шаге от победы над ней, ему не хватало мгновения, единого проявления слабости с её стороны. Но ханбика неизменно ускользала из искусно расставленных им ловушек. Он видел огонь вожделения в её глазах, но железная воля женщины всегда преобладала над молящим о страсти телом. Гаухаршад была сильна этой волей, такой же крепкой, как и его. Она была подобно дамасскому клинку самой лучшей пробы, и этот клинок безжалостно рубил по его самолюбию, по неизменным мечтам и желаниям.

– Что же Шад-Мульк, – скрывая горечь от своих воспоминаний, спросил мурза у отца, – она согласна стать женой хана?

– Кто её спрашивал? – с лёгким удивлением проговорил Шах-Юсуп. – Что может понимать девушка в столь юном возрасте? Стать женой повелителя – не лучшая ли участь?! Она должна быть счастлива, что её старшая сестра уже просватана за аргынского мурзу, а иначе замуж за Мухаммад-Эмина пошла бы Мавлиха-бика.

– Хочу её увидеть и спросить, – упрямо произнёс Булат-Ширин.

– Сейчас велю привести Шад-Мульк сюда, – всё ещё удивляясь, послушно произнёс отец.

– Не надо, – устало махнул рукой мурза, – пойду к ней сам.

Булат-Ширин направился на женскую половину, а улу-карачи с нескрываемым облегчением вздохнул. Гроза метнулась сполохами и прошла мимо. Шах-Юсуп с проворством, завидным для его грузного тела, соскочил с трона и подбежал к дверце, за которой укрылся невольник. Он поманил его пальцем:

– Ступай за мной, услада души, мой сын груб, но пока я благосклонен к тебе, никто не причинит вреда моему мальчику…

Мурза нашёл Шад-Мульк в садовой беседке. Девушка сидела склонённой над шахматной доской из драгоценной слоновой кости. Её узкое, вытянутое лицо, на котором особенно большими казались тёмно-зелёные глаза, было сосредоточенно.

– Сыграем партию! – весело произнёс он.

Шад-Мульк вздрогнула от неожиданности, но в следующее мгновение узнала старшего брата, застеснялась и прикрылась покрывалом. Он не видел её полгода и удивился взрослым манерам. Ещё недавно младшая сестрёнка не закрывала от него лица, а встречала с радостным визгом, бросаясь на грудь.

– Вы напугали меня, брат, – застенчиво проговорила она.

– К чему тебе бояться мужчин, моя радость, ведь скоро ты станешь принадлежать самому высокопоставленному из них?

Шад-Мульк смутилась ещё больше, растерянно покрутила в тонких пальцах фигурку слона, украшенную мелкими рубинами.

– Так ты счастлива, сестра? – спросил её Булат-Ширин, пытливо заглянув в зардевшееся румянцем лицо.

– Всё совершается по воле Аллаха, – заученно произнесла девушка.

– Почему она должна быть несчастлива?! – раздался позади мурзы густой голос Хатиры-бики – младшей жены отца и матери Шад-Мульк.

Возмущённая женщина взирала на наследника рода Ширинов сердито и говорила так быстро, что шевелились тёмные усики над верхней губой:

– Мужем моей дочери будет сам великий хан! Он ещё не стар, полон сил, повелитель красив и любим народом! О чём ещё может мечтать девушка?!

– Но вашей дочери едва исполнилось тринадцать, – напомнил Булат-Ширин.

– Будь ей даже двенадцать, участь её решена! Сегодня девушке тринадцать, а завтра уже и пятнадцать! Я сама родила Шад-Мульк в пятнадцать! – горделиво воскликнула Хатира-бика.

Она смотрела в лицо мурзы такими радостными глазами, словно не было за спиной воспоминаний о слезах маленькой девочки. Словно не помнила Хатира, как отдали её за грузного вельможу в летах, который чаще предпочитал находиться в окружении красивых мальчиков, чем появляться под балдахином супружеского ложа.

Булат-Ширин вздохнул, взглянув ещё раз на Шад-Мульк, погладил её ласково по головке, по тёмно-русым кудряшкам, непослушно выбивавшимся из-под множества головных уборов, монеток, жемчужных и коралловых нитей.

– Но если ты так решила Шад-Мульк…

Он шагнул из беседки, где сестра до его прихода предавалась игре в шахматы, и уже не увидел слёз, быстро побежавших по бледным щекам девушки. А пышнотелая Хатира дёргала дочь за рукав и шипела рассерженно:

– Благодари Аллаха, что заносчивая Мавлиха – дочь крикливой Гаухар-бики успела обручиться с другим. Иначе не видать тебе хана! А если повезёт, родишь повелителю наследника, ведь его жёны пусты, как высушенные тыквы. Я слышала, хан женится для того, чтобы продлить свой род, а значит, он не выйдет из опочивальни, пока твой живот не вспухнет его плодом! Если бы ты знала, дочь моя, какая эта радость и какое наслаждение, когда настоящий мужчина берёт тебя, ах! Перестань плакать, глупая, нет большей радости в жизни женщины, чем любовь мужчины…