Младшая ханша встретила мужа неласково. Урбет всё трудней стало управлять ханом, она перестала понимать его мысли и желания. Мухаммад-Эмин навсегда отдалился от ханум Фатимы, но теперь всё его внимание и любовь отдавались неприметной наложнице, привезённой им из русского набега. Урбет не могла понять, что нашёл господин в этой невидной невольнице. Гарем казанского властителя не пустовал, стараниями поставщиков живого товара и главного евнуха он наполнялся роскошными женщинами и пленительными девственницами. А Мухаммад-Эмин, как заворожённый, зазывал в покои сероглазую Айшу, прозванную за веснушчатое лицо Перепёлкой. Невольница знала великое множество сказок, и повелитель готов был часами слушать её напевные рассказы. Никто не мог понять, чем влекла к себе казанского властелина девушка, которую опытные евнухи могли признать годной лишь в услужение. Но Айша была любима Мухаммад-Эмином не только как умелая сказительница, каждую ночь девушка оставалась в покоях хана до утра. Евнухи, охочие до сплетен, уверяли, что невольница так умело греет ложе господина, что и наутро он не желает с ней расстаться и делит с ней пищу.

Урбет беспокоили эти слухи, но в своём заносчивом высокомерии она позволяла мужу в полной мере насладиться Айшой, уверенная в том, что в скором времени незатейливая простота наложницы наскучит повелителю. Куда более серьёзные вести заставляли тревожиться ханшу, и им она нашла скорое подтверждение.

Этим утром аудиенции младшей госпожи попросили ногайские мурзы – её братья, которых казанский хан поставил управлять двумя тысячами казаков, охранявших предместья столицы. Мамай и Муртаза были хмуры и недовольны. Они только что вернулись с ханского дивана.

– Наш повелитель, уважаемая сестра, больше не желает союза с Ногаями. Его взоры вновь обратились к московитам. Он хочет направить послов к князю урусов и будет просить мира для Казани!

Урбет чувствовала холодность Мухаммад-Эмина к ногайцам, но не ожидала столь быстрого и неожиданного для неё поворота. Верная своей тактике, она не показала младшим братьям своего недоумения. Даже они, самые близкие ей, не должны были знать истинных мыслей сестры и видеть, как пошатнулись её позиции.

– Мухаммад-Эмин хитёр. Это ловкий ход для того, чтобы усыпить наших врагов. Не вижу причин для отчаяния, мои отважные мурзы, на ваш век ещё хватит битв и блистательных побед!

Невольницы внесли на серебряных подносах аппетитно дымящиеся блюда. Она принялась угощать братьев, беспечно улыбалась и предавалась пустой болтовне. Но сердце Урбет сдавливала обида. Она не переставала считаться любимой женой хана, хотя он и называл старшей госпожой дочь ногайского беклярибека Мусы, и не расставался с Айшой. Отчего же Мухаммад-Эмин не поделился с ней тайниками своей души, почему она должна была узнать о таком важном государственном решении не из уст своего мужа? Все эти дни она гнала дым сомнений прочь, хатун уверяла себя, что Мухаммад-Эмин по-прежнему в путах её власти. Он так часто шёл за советом к ней и так наивно укрывался в её объятьях от жестокостей дворцовых интриганов. А она вела свою игру, заставляла думать мужа своими мыслями, говорить словами, которые произносили её уста. Хан находился в её власти до того рокового момента, пока не созвал последний диван.

Урбет мелкими глотками отпивала шербет из фарфоровой чаши, рассеянно улыбалась рассказу братьев и думала, что этим же вечером ступит на путь войны с собственным мужем. Сегодня победит она, и жизнь пойдёт своим чередом! Урбет верила в это и потому проводила братьев успокаивающими словами:

– Всё будет, как и прежде, мои огланы, готовьте воинов к скорым битвам!

Проводив мурз, ханша приказала достать свои самые лучшие, соблазнительные наряды. На надушенной амброй бумаге вывела изящные слова: «Со всем почтением и смирением призываю вас, мой повелитель, на вечернюю трапезу в мои покои».

Урбет немного подумала и прибавила стихотворные строки, вычитанные ею когда-то: «Моя мечта, не прячь свой лик, ко мне явись, раскрыв объятья и уста свои». Решила, что строки эти придадут Мухаммад-Эмину желания поскорей навестить женщину, с которой он провёл не одну страстную ночь. В мрачной задумчивости она перечитала послание, но лишь укрепившись в своём решении, приказала доставить перевитое шёлковым шнуром послание в руки повелителя.

К вечеру прислужницы добавили в курильницы благовония, любимые Урбет. По неярко освещённым комнатам поплыл аромат амбры, алоэ и мёда. Мухаммад-Эмин, уверенный в том, что за этим порогом его ожидает ночь любви, ступил в покои младшей жены. Но вид Урбет поразил его: госпожа сидела в маленьком садике, примыкавшем к её приёмной, прикрывшись тёмной шалью. На мраморных плитах горел маленький костёр, а над ним в прокопчённом котелке закипало масло. Строго взглянув на хана, Урбет указала супругу и господину своему на вытертую кошму, брошенную на цветные плиты:

– Устраивайтесь, мой муж, скоро будет готов бавырсак[76]. Я полью его для вас мёдом, чтобы ваша жизнь без меня была сладкой и лёгкой.

Мухаммад-Эмин с недоумением разглядывал жену, надевшую на себя старые кочевнические одежды:

– Что произошло, Урбет? Ты собралась в Степь? Может твой отец призывает тебя, может, заболела твоя мать?

– Болит моё сердце, – с печалью отозвалась хатун. Она уронила лицо в ладони: – О, мой господин, как страшен кинжал вашего недоверия, он пронзил мою любовь насквозь. Я не вижу, для чего ещё должна жить в роскошных покоях, зачем должна зваться вашей женой, не получая любви и вашего участия!.. О, лучше мне уйти в степь и бродить там с дикими зверями, отдать свою несчастную душу на растерзание злым ветрам!

Урбет закачалась над костром, завела дрожащим от слёз голосом протяжный, старинный напев. Она прервала песню неожиданно, поднялась на ноги:

– Взгляните, мой господин, там лежат лучшие наряды, я приготовила их, чтобы встретить вас, моя любовь. Я написала вам послание, сгорая от желания скорей увидеть вас! А мне принесли весть, что мой господин больше не любит меня, он не открывает мне своего сердца и души!

– Что же такого сказали тебе, Урбет?! – У Мухаммад-Эмина заходили под скулами тугие желваки. Как внезапно он увидел вдруг притворство младшей жены – всю её игру, ловкую и хорошо придуманную игру властной женщины.

Но она, увлечённая показным горем, не заметила перемены в муже.

– Вы отступились от своего слова, повелитель! – вскричала она. – Вы обещали, что накажете моих мучителей – урусов! Что мне больше никогда не придётся опасаться изгнания и страшной тюремной кельи в холодном городе князя московитов! А теперь мне говорят, что казанский хан потерял свой разум, что он хочет поклониться урусам, которые бежали, как трусливые зайцы, с поля битвы. Мне говорят, что мой муж хочет поклониться Москве и, подобно послушной невольнице, почесать пятки князю Василу!

Красивое лицо Мухаммад-Эмина словно окаменело. Он усилием воли заставил себя не выдать презрения, подымавшегося тёмной волной в душе. Он наконец увидел истинное нутро недостойной женщины, которая погрязла в притворстве и своих бесконечных интригах. Это было лицо женщины, так долго игравшей его сердцем и чувствами. Дочь беклярибека Мусы – Фатима, сварливая и невоздержанная на язык, читалась им как раскрытая книга. Она не скрывала от него ни одной своей буквы, и если сейчас ненависть к повелителю возобладали в сердце старшей жены, ханум показывала это мужу, не скрывая своих мыслей и не играя за его спиной. Он сердился на неё, лишал высочайшего внимания и милостей, но в душе Мухаммад-Эмин восхищался прямотой Фатимы. За её непреклонностью так ясно виделся упорный и несговорчивый нрав ногайского беклярибека.

Урбет была иной. Он ещё помнил день, когда великий князь Иван бросил ему эту женщину, как ненужную тряпицу. И он принял её с благочестивыми намерениями в своём сердце. Мог ли хан подумать тогда, что измождённая вдова с затравленным взглядом чёрных глаз пробудит в нём интерес как женщина? Она смогла это сделать, она возродилась, как змея, сбросившая старую кожу и заблиставшая вновь красивой чешуёй и новым нарядом. Урбет умела убедить его в своей любви и зажгла в нём ответный огонь. И огонь этот горел в сердце Мухаммад-Эмина до этого часа, несмотря на то, что на его ложе приводили и других женщин. Повелитель увлекался многими из них: ласковыми, покорными или страстными, искусно разжигавшими пожар в его чреслах. После похода на Нижний Новгород он особо привязался к Айше. С ней хан находил душевный покой, какой не знал ни с одной женой. Но никогда бы Мухаммад-Эмин не поставил наложницу превыше Урбет и Фатимы. Никогда бы хан не позволил почувствовать жёнам, что они любимы гораздо меньше, чем обитательницы нижнего гарема. Но сейчас… Он с холодным вниманием наблюдал за искусными слезами младшей госпожи и, черствея сердцем, вдруг решил подыграть ей:

– Но моего решения уже не изменить, хатун. Эмиры поддержали меня.

– Слово – это невесомый звук. Сегодня мы говорим одно, завтра другое! – Урбет заглядывала в его лицо, желала поймать взгляд хана, но Мухаммад-Эмин отводил глаза и говорил, как будто сомневаясь в себе, нерешительно:

– Не дело повелителю менять к утру то, что установлено вечером. Прознают о том люди, будут говорить, что их хан сидит под пятой жены и слушает всё, что она нашептала ночью.

– Глупые скажут, – вкрадчиво заговорила Урбет, – а мудрые согласятся с решением господина. Кто же из правоверных пожелает вновь кланяться князю неверных?

Мухаммад-Эмин усмехнулся жёстко, не по-доброму. Он более не сомневался в намерениях Урбет, и собственное притворство стало противно ему. Повелитель поднялся с кошмы, оглядел всю картину: жену в её кочевнических тряпках, горевший костёр с закипавшим котелком. Запрокинутое лицо Урбет было полно ожидания, оно замерло подобно хорошо раскрашенной маске идола, и хан с внутренним удовольствием бросил в это лицо бесповоротные слова:

– Хорошо, мудрая моя жена. Ты хотела оказаться в степи, подышать дымом костра. Я не смею противиться твоей воле, любимая. На границе с Ногаями у меня есть небольшое имение, говорят, оно так часто подвергается набегам кочевников, что уже давно не напоминает оскорбляющую твой взор роскошь дворца. Надеюсь, что развалины этого дома напомнят дорогую твоему сердцу юрту. Поживи там, моя радость, а когда твой страх к урусам окончательно излечится, я подумаю, позволить ли тебе вернуться в столицу!

И крикнул уже громко, не скрывая своего гнева:

– Есаула Еникея ко мне! Готовьте кибитку для младшей госпожи, Урбет-хатун покидает нас!

Этой ночью израненная, чувствительная душа Мухаммад-Эмина укрылась в ласковых объятьях невольницы Айши. Более не было ночи, чтобы хан не зазывал Перепёлку к себе. И очень скоро странная привязанность повелителя послужила смертным приговором маленькой наложнице. Спустя месяц после поспешной высылки Урбет из столицы Айшу нашли в банях мёртвой. Прислужницы уверяли, что девушка поскользнулась на мыльной пене и упала в воду фонтана. А когда её достали, невольница уже не дышала. Гаремные повитухи шептались, как будто Айше удалось достичь того, что долгие годы не выходило у высокородных жён хана: наложница была в тягости. Но сообщить об этой радостной вести своему повелителю она не успела. Перепёлка ушла из его жизни так же тихо и неприметно, как и вошла в неё.

Хан скорбел несколько дней, а вскоре ему привели другую девушку, такую же нежную и покорную, и он утешил свою печаль в её объятьях. И мало кто задумывался в те годы, что великий, могущественный хан Мухаммад-Эмин оставался бездетным, как и его младший брат Абдул-Латыф, всё ещё томившийся в русской неволе. Казанский повелитель был не стар и полон сил, казалось, впереди его ждёт долгое и счастливое правление.