– Вы сделали меня самой несчастной на свете! Лишили меня любимого брата, и теперь просите, чтобы я послала отцу письмо, в котором оправдала бы ваше преступление! – Госпожа Фатима кричала так, что даже конюхи, выводившие на прогулку ханских жеребцов, невольно вскинули голову к стрельчатым окнам. А оттуда отчётливо доносились звуки разгорающейся ссоры между царственными супругами.

Хан Мухаммад-Эмин с трудом скрывал отвращение, которое внушала ему растрёпанная, кидающаяся на него, подобно волчице, старшая жена. Эта безобразная ссора случилась после получения вести от беклярибека Мусы. Ногайский правитель отослал с мурзой Худай-Кулом сдержанное сухое письмо, в котором просил сообщить, как погиб его сын Едигер. Строки послания не содержали прежних клятвенных заверений в дружбе, не было в них понимания и уважения. Повелитель не ведал, как приступить к ответу. Он знал, какими злобными наветами мог очернить слух беклярибека вернувшийся из набега оглан Тукбаши. Но оттого, что Мухаммад-Эмин не чувствовал за собой вины, больно и обидно становилось на душе его. Он отправился к ханум, которая держала траур такой глубокий, словно потеряла не брата, а мужа, и попросил написать письмо так, как могла написать утешающая дочь. Но в Фатиму-ханум словно злобный джин вселился. Она кричала и вопила, обвиняя супруга в смерти брата и призывая на его голову все муки ада.

Женщина и сегодня ворвалась в приёмную повелителя, где он мирно беседовал с ногайским послом. Ханум бросила в лицо Мухаммад-Эмина измятые листы:

– Вот что я написала отцу, великому беклярибеку Мусе! Полюбуйтесь, мой муж! Я призываю ногайское войско в Казань, чтобы покарать убийцу моего брата, желаю, чтобы от мести ногайцев загорелась эта земля! И сегодня же, мурза Худай-Кул, вы увезёте эти письма в Сарайчик! – Она повернула свой лихорадочно блестевший взор в сторону посла, который подскочил с кресла, словно его ужалил скорпион.

– Фатима-ханум, – повелитель протянул к жене успокаивающие руки, но она закричала с новой силой, выливая на голову царственного супруга оскорбления, достойные безродной языческой рабыни, не воспитанной в канонах строгого ислама:

– Ты – нечестивец, продающий друзей! Ты пьёшь кровь рода ногайского! Ты – шакал, питающийся мясом моих родичей!

Не в силах сдержать желания остановить поток ужасных оскорблений, Мухаммад-Эмин ударил женщину. Кровь хлынула из разбитого носа ханум. Она обтёрлась рукавом шёлкового кулмэка, ещё не понимая, что произошло и вскричала визгливо:

– Аллах Всемогущий, ты пожелал отправить вслед за братом и меня?!

Фатима ухватила исписанные листы, принялась обтирать об них окровавленную руку:

– Пусть это заставит моего отца поторопиться, пусть он поспешит, если хочет застать свою дочь в живых! Вы будете свидетельствовать, мурза Худай-Кул, как обращается казанец с дочерью высокородного беклярибека!

Ногайский посол мялся в углу, бледнел от страха перед лицом неприятной сцены. Он ждал, что всеразрушающий гнев казанского повелителя, блистательного победителя урусов, с полной силой обрушится на голову потерявшей разум женщины. А вслед за этим попадёт под руку и он, незадачливый свидетель, оказавшийся в этот час в ханской приёмной. Шепча молитву одними губами, ногайский мурза думал о том, что звездочёт, сидевший на углу базара Ташаяк, оказался прав. Базарный звездочёт за несколько мелких монет открыл тайну противостояния планет и предрёк ему неудачную миссию. Он говорил, что звезда Худай-Кула ныне в немилости у сильных мира сего, но престарелый мурза, который всегда полагался на свою изворотливость, лишь посмеялся над предсказателем. Теперь же Худай-Кул шептал вперемешку с молитвой:

– Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, Высокого, Великого! О, выведи меня, Всевышний, на дорогу спасения, не дай погибнуть по вине неразумного языка ханум. – Слова путались на его непослушных губах, метались суматошными обрывками в голове, и не сразу он заметил, что ссора утихла так же внезапно, как вспыхнула. Прислужницы, вызванные ханом, увели под руки шатавшуюся Фатиму.

– Смерть брата помутила её разум, – негромко произнёс казанский господин. Он скользнул внимательным взглядом по бледному лицу ногайца, желая увидеть, прочитать на нём все те речи, что передаст посланец беклярибеку Мусе. А мурза торопливо закивал головой:

– Поистине, великий хан, я не видел, чтобы женщина смела так забыться перед мужем и господином своим!

Мухаммад-Эмин скрыл за густым покрывалом ресниц опасный блеск глаз:

– Сообщите могущественному беклярибеку, что я сожалею о гибели его сына. Но в битве случается всякое. Солнце не выбирает, на кого направить свой луч, стрела не ведает, чью грудь поразит. Перед ликом Джебраила все мы равны. Он пришёл и забрал того, чей час пробил, и мы должны смиренно принять волю Всевышнего.

– Да будет же слава Живому, Который не умирает, – дрожащим голосом произнёс мурза Худай-Кул и осенил лицо жёсткими ладонями.

На следующее утро мурза Худай-Кул, сопровождаемый охраной и нагруженный богатыми дарами, отправился в обратный путь. Но ни щедрые дары, ни почтительные объяснения казанского хана уже не смогли вернуть прежних союзнических отношений меж двумя мусульманскими улусами.

А между тем в эту неотвратимую в своей неизбежности осень Казань ожидала нашествия разгневанного великого князя. Василий III слал указ за указом в Муром, где копилась ратная сила. Коннице был дан приказ выступать незамедлительно, но в войске случился разброд. Те, кто вернулся живым из страшного летнего похода, сеяли панику среди вновь прибывших, распространяя слухи о непобедимости татар.

– Сгинем в казанских болотах все, как один, – лихорадочно перешёптывались ратники. – Басурмане сейчас сильны как никогда, и кочевники с ними заодно.

Другие роптали уже громче, без оглядки:

– Не пойдём подставлять шеи под басурманскую саблю! А ежели татары сами придут на нашу землю воевать, кто оборонит жён и деток наших?

К осени в Москву отправился воевода Киселёв доложить великому государю, что воины отказываются выступать из Мурома. А когда Василий III излил на князя свой безудержный гнев, воевода твёрдо произнёс:

– Мы обождём, батюшка великий князь. За зиму скопим силы, обучим отряды пищальников стрелять смертным зельем, а тогда придёт и наш черёд для ответа басурманам!

В начале зимы казанский хан Мухаммад-Эмин получил письмо от валиде Нурсолтан. Мать писала с любовью и лёгким упрёком, где журила, как маленького, а где хвалила за доблесть воинскую, а в конце просила помириться с великим князем: «Тебе ли не знать, какая мощь покоится в землях московских? Довольно показал ты силы свои, довольно потешил обиды свои…»

Письмо матери звучало, как и его тайные, сокрытые от всех мысли. На другой день повелитель решился собрать диван. Говорил жёстко, властно, чтобы ни одна душа, ни один зоркий, пытливый глаз не разглядел, в каком смятении находится их господин. Он говорил о своём желании заключить новый мир с Московской Русью.

– Для чего же мы затевали войну, чтобы сегодня вновь лечь под пяту врага нашего? – скрипучий голос мансурского эмира вкручивался в мозг, как острая игла ичижника в неподатливый кожаный задник.

– Силу мы свою показали и под пяту теперь не ляжем! Не бывать отныне в Казани воеводам урусов, не ходить вольными ратникам московским! И не сыном великого князя буду зваться я, а равным братом!

Хан оглядел призадумавшихся вельмож, продолжал ещё уверенней:

– Урусов я видел не в одной битве. Сила у них великая! К весне новый князь справится с воеводами и пошлёт новую рать, сможем ли мы тогда отстоять нашу землю?!

– Ногайцев призовём! – несогласно мотнул головой мансурский эмир.

– Ногайцы, если и придут, – произнёс хан, – то только пограбить и пожечь наши земли. Пока жив беклярибек Муса – этот упрямый старик, слушающий нашёптывания своих слуг, доброго мира со Степью нам не видать!

Вельможи опустили головы. Никто не желал ни поддержать повелителя, ни возразить ему. «Если бы они вняли моим словам», – с напряжением думал Мухаммад-Эмин. Он скользил ищущим взглядом по склонённым головам. Эта нежданная тишина, воцарившаяся на совете, пугала его. Лучше бы карачи спорили, возражали ему, а он яростно доказывал свою правоту. Но знатные представители могучих родов с преувеличенным вниманием разглядывали свои расшитые ичиги и узоры на коврах, которые попирали их ноги. Но вот дрогнула голова Барыш-сеида, увенчанная белой чалмой. Казалось, ещё мгновение назад казанский сеид был занят лишь молитвой, и чётки крутились в его узловатых пальцах, отсчитывали аят за аятом. А тут духовный отец казанских правоверных поднялся на крепкие ноги, оглядел притихших эмиров.

– Могущественные алпауты, правоверные! Мы все пришли в этот мир во славу Аллаха и Пророка Его. Всевышний направил наш путь, чтобы приносить благоденствие этой земле, но кто из вас вспомнил об этом предназначении? Один обижен тем, что урусы перебили его торговлю мехами, другой наладил выгодное дело с ногайцами, вот отчего не нужен ему мир с Москвой. – Старик говорил строго, словно отчитывал неразумных детей, и гордые карачи не смели перечить благочестивому сеиду. – Пришёл срок решать, подумаем мы о собственных кошелях или о том, что в неразумном рвении, в битвах и сварах потеряем свободу!

Мансурский эмир вскинулся, как задиристый петух, растопырил широкие рукава своего шёлкового кафтана:

– Мы дважды побили урусов, и они бежали посрамлённые с наших земель! Я не хочу уподобляться трусливой бабе и просить мира у тех, кого мы разбили в честной битве!

– Всевышний пришёл к нам на помощь, – строго возразил сеид. – Он помог нам справиться с сильным врагом, послал его к нам не в лучшие дни для Москвы. Тогда урусы потеряли правителя, а в улусе, где умирает повелитель, долгие годы державший поводья власти, начинаются беспорядки и разброд. Но сейчас другие времена. Новый московский князь уже крепко держится на ногах, и кони его власти набирают мощь и силу. Вы забыли, беспамятные алпауты, как Казань наша была в руках неверных, вы бежите от истины, как сурок, что прячется в нору! Всевышний дал нам разумного правителя. – Барыш-сеид неожиданно обратил взор на Мухаммад-Эмина. – Наш хан ещё молод, но уже сверкает жемчужинами мудрости! Его решение – воля настоящего правителя! Слава Аллаху, который привёл к нам того, кто достоин нас и кого мы достойны!

Сеида поддержали военачальники, поднявшиеся вслед за предводителем правоверных. Они встали бок о бок, его воины, с которыми хан прошёл не одну битву, вскинули сверкнувшие сабли и громко вскричали:

– Слава повелителю! Слава всемогущему хану Мухаммад-Эмину! Слава владетелю блистательных побед!

Заблестевшими глазами хан наблюдал, как один за другим поднимались и карачи, присоединяли свой недружный хор славословий к восторженным крикам огланов. Он с облегчением вдохнул, расправил затёкшую от напряжения спину и закаменевшие плечи, скользнул и задержался благодарным взглядом на светлом лике престарелого сеида. Мог ли подумать Мухаммад-Эмин, ищущий поддержки среди придворных и высокородных вельмож, что его тайный доброжелатель находится так близко и придёт на помощь в тот час, когда будет решаться судьба великого ханства.