Приём московского посла Мухаммад-Эмин назначил на утро, которое предшествовало Большой ярмарке. Михаил Кляпик ко двору повелителя прибыл со всеми своими людьми и воеводами, которые проживали в Казани. У больших Ханских ворот путь московского посольства перегородили скрещённые алебарды. Закованные в кольчуги привратники были молчаливы и неприступны. Возникший перед послом есаул с мрачным тёмным лицом приказал:

– Оставьте коней у ворот и пройдите по двору пешком[69].

Воевода Телешов, молодой и горячий, подскочил на жеребце к есаулу:

– Ослеп?! Не видишь, к вам посол от великого князя Московского прибыл?! Посла от государя нашего принимают как самого великого князя, с почестями, как господина своего!

Узкие губы есаула дрогнули в холодной усмешке:

– Не всё, что кругло, – яблоко, не всё сладкое – мёд. Для нас урусы не повелители, у нас один господин, велением Аллаха, – хан Мухаммад-Эмин!

Воевода выхватил саблю, горячась, взметнул над головой. Кто-то громко, призывно закричал, казаки, стоявшие на стенах ханского дворца, нацелили копья. Жало стрелы тонко пропело в воздухе и впилось в руку Телешова. Воевода застонал, выронил клинок. Побледневший Михаил Кляпик недвижно сидел на коне, вся его свита находилась под прицелом казанских воинов. Наконец посол миролюбиво взмахнул рукой, но проговорил с напряжением, едва скрывая закипающую в душе ярость:

– Сойдите с коней, отправимся к хану, как велит его слуга.

Раненого воеводу отправили назад. Телешов ехал под присмотром дьяка и всё время оглядывался, словно опасался оставлять своих товарищей. На повороте он задержал коня, крикнул предостерегающе:

– Берегитесь! Пёс без ведома хозяина кусаться не станет, что-то здесь нечисто!

Михаил лишь стиснул зубы и решительно шагнул в проём ворот.

Мухаммад-Эмин в окружении знатнейших вельмож ожидал посольство в Тронном зале. Оглан Джанай успел нашептать на ухо повелителю о происшествии у ворот. Оттого, как сурово сдвинулись широкие брови хана, вельможи поняли: произошло нечто неприятное и важное. Они шёпотом заговорили друг с другом, недоумённо пожимали плечами. Но как только посол ступил на зелёную ковровую дорожку, ведущую к трону, замолчали и склонили головы.

Казанский хан видел перед собой прославленного московского посла. Белое лицо великокняжеского слуги побагровело от гнева, он, похоже, едва сдерживал себя. И приветствие вышло не такое, какое полагалось по канону: всё смешалось с первых же слов Кляпика:

– Послал меня великий князь с думой, что казанский хан, названный сын его, лишь по молодости и небрежению своему допустил ошибки неразумные. А видят глаза мои измену вокруг, бьёт в мои ноздри смрад оскорблений! Или забыли вы, как ездили с поклоном ко двору господина московского, или спесь вашу следует поднять на копьё войска нашего?!

Казанцы, онемевшие поначалу, зашевелились, округлёнными глазами глядели они на побледневшего повелителя. Улу-карачи Шах-Юсуп, до того с добродушным видом стоявший впереди толпы вельмож, слабо охнул и поспешил укрыться за чью-то спину.

Мухаммад-Эмин, не торопясь, указал пальцем с дорогим массивным перстнем в сторону посла. Сказал сдержанно, надменно, без какой бы то ни было злости:

– Взять неверных, и в цепи их. Всех до одного!

Московиты всполошились, они ещё попытались оказать отчаянное сопротивление навалившимся со всех сторон стражникам. Кто-то выкрикнул оскорбительные слова в сторону ханского трона, но получил страшный удар по зубам и захрипел, упав на мраморные плиты и пачкая пол сгустками крови. Казанские вельможи молчали. Не произнесли ни слова те, кто стоял за «восточную» партию, и те, кто звал своим союзником Москву.

Мухаммад-Эмин поднялся во весь рост. Он стоял на подножках трона, властной рукой крепко сжимал драгоценную рукоять сабли. Сказал коротко и жёстко:

– Мы вступаем на благословенный путь, указанный Всевышним! Изгоним неверных с нашей земли, очистим мечом справедливости наши города! Не потерпим более узды московских князей на своей шее!

Повелитель шагнул вниз, к своим сподвижникам. Те громко закричали: одни направляли свои грозные, гневные проклятия на головы неверных; другие торжественно славили великого хана. В разноречивом шуме этом чудом прорвался робкий голос улу-карачи Шах-Юсупа:

– Как же, господин наш Мухаммад-Эмин, а если завтра придут воины московского князя на Казань?

Повелитель уже у дверей, куда устремился вместе с остальными вельможами, обернулся, взглянул на быстро редевшую кучку около ширинского эмира, произнёс непримиримо:

– Тогда мы все встанем под священные зелёные знамёна защитников веры!

А ярмарка на Гостином острове, не ведая о случившемся во дворце, расправляла свои крылья. Торговые ряды заполнялись купцами, гостями и казанцами. Синий, дразнящий дымок поднимался над островом – то на огромных жаровнях готовилось мясо. Казанцы на ярмарке ходили с видом хозяев, неспешно, с достоинством оглядывали товар, предлагаемый разноязыкими купцами. Тот, кто никогда не был богат деньгой, бродил среди рядов ради праздного любопытства: то останавливался у лавки ювелира, любуясь чудными завитками чулп, серёг и ожерелий; то дивился нарядам купцов фламандских и генуэзских. И было чему дивиться, – камзолы на иноземных купцах богатые, из бархата, с золотым шитьём, а ноги неприкрытые, торчат из-под пышного оперения, как у цапель. Московские купцы против фламандцев да генуэзцев одеты справней: и штаны, и длинные кафтаны их похожи на казанские одежды, привычные глазу и сердцу. Московиты и здесь, на Гостином острове, вели себя как хозяева ярмарки, у всех уверенная поступь и цепкие взгляды. А добра они навезли столько, что не видно деревянных рядов из-за наваленных мехов, мешков с солью, воска и всякого железного товара, который сбывался на Гостином острове особенно хорошо.

Торговля шла бойкая, каждый покупатель находил вещь по душе, купцы сбывали целые партии и закупали новые, за которыми отправлялись в столь долгую и нелёгкую дорогу. К обеду набились народом специально выстроенные помосты кабаков. На берегу Итиля закурились дымки костров, где кочевники готовили себе в котлах нехитрую похлёбку. По речным склонам мирно бродили табуны лошадей, сонно помахивая хвостами и отгоняя надоедливую мошкару. Степняки из Хаджитархана грузили закупленный на ярмарке товар на одногорбых верблюдов. Один из погонщиков, дожидаясь, пока с челна снесут тюки, деловито доил верблюдицу. Сладкое, желтоватое молоко густыми струями било в кожаное дно торсука. Из раскиданных по берегу войлочных шатров выбирались женщины с непривычными для мусульман открытыми лицами. Кочевницы жмурили узкие глаза, закрывались чёрными заскорузлыми от тяжёлой работы ладонями от яркого солнца. Из висевшего на шестах бурдюка с бродившим кумысом они сцеживали освежающий напиток в деревянные чаши и спешили укрыться от любопытных глаз и непривычного многолюдья.

В царившей на берегу мирной жизни люди не сразу заметили воинов, прибывавших из города. Расторопные сотники торопливо махали руками, призывали челны, сгрудившиеся у острова. Многие находили места в юрких плоскодонках, перевозивших на ярмарку казанцев и гостей. Воины прыгали в челны, бряцая тяжёлыми кольчугами, коваными саблями, теснили от берега возмущённых купцов. Сотники раздавали приказания отрывистыми голосами. Кочевники первыми почуяли неладное, сгрудились у своих юрт, о чём-то зашептались, оживлённо размахивая руками. Кто-то принялся торопливо сворачивать войлоки, спеша уйти подальше от тревожного места. А челны с первыми казаками уже приблизились к острову, на ярком солнце грозно поблёскивали наконечники копий, отливали железными насечками кожаные щиты.

Молодой московский купец Савелий выбрался из кабака. Под ноги ему попался прислужник, расторопно таскавший блюда с жареным мясом от кипящих жаровен к столам гостей. Савелий щёлкнул холопа по лбу:

– Уйди, Орда! Не видишь именитые, московские купцы гуляют?!

Прислужник хоть и сверкнул недобро чёрным взглядом, но всё ж поклонился, пробормотал что-то заискивающе. В этом году на Гостином острове купцы с Руси стали настоящими хозяевами, заняли самые лучшие и крупные торговые ряды и помосты. Прибыток оказался велик, оттого и гуляли купцы на широкую ногу, как водилось на Руси. Весел и пьян был Савелий, весь товар он распродал с великой выгодой. Мешочек-калита, прицепленный к поясу, пополнился звонкой монетой. Купец повернулся к приказчику, рыжему, весёлому Фролу:

– Айда, Фролка, на берег, к тому басурманскому шатру, куда нас с утра зазывали. Девки там больно красивые, выплясывают, а на ногах бубенцы звенят.

Купец качнулся, склонился с заговорщицким видом к самому лицу приказчика:

– А, говорят, приплатишь им монеткой али бусами, приласкают и тешить будут всю ночь!

Фрол засмеялся довольно. Поддерживая хозяина под руку, он повёл его к берегу, где скопились перевозчики на своих юрких лодочках. А Савелию не терпелось похвастать неслыханной прибылью, он открыл было рот, чтобы перечислить, какого купца и в чём обвести удалось, да так и замер, когда разглядел высаживающихся на берег казанских воинов. Страшной тревогой кольнуло сердце, так купеческим чутьём он всегда угадывал, где в дороге место особо опасное, или какой торговец желает надуть, подсунуть гнилой товар. Тревога повисла душным треухом, застлала туманом глаза, забила хмельные уши и рот. Хотелось крикнуть всей московской, купцовой братии, да не смог, только пискнул сдавленно:

– Бежим, Фролка. – И понёсся пуще зайца, ныряя в шумные рядки, пригибаясь под развешанными тяжёлыми коврами, и, увёртываясь от мехов и дорогих материй, какие совали ему под нос.

Хмель вышибло одним разом, как только услышал за спиной крики и вопли людские. Савелий добежал до противоположного берега, и на счастье своё заметил рыбацкую плоскодонку. Обветренный и пропечённый под солнцем черемис закончил свой промысел и завернул на богатую ярмарку отведать горячей лепёшки с кониной, испить густой бузы. Подумывал, если посчастливится, сбыть улов кабацкому пешекче. Купец спрыгнул прямо в лодку на скользкие рыбьи тела, поскользнулся, ударился крепко затылком о низкий борт, но только ещё больше отрезвел. Он сунул черемису монету, заговорил, торопливо мешая русскую речь с выученными на казанской земле словами:

– Давай быстрей, айда туда, басурман, на тот берег!

Рыбак скорей понял суматошные движения его рук, чем быстрый, несуразный говор. Он разглядел блеснувшую на солнце монету и согласно кивнул головой, устраиваясь на деревянном сидении. Плоскодонка закачалась на воде, оттолкнутая длинным шестом, разрезала носом водную гладь и поплыла неспешно к противоположному от казанской столицы берегу. А за спиной беглеца шум ярмарки сменялся звуками побоища. Громко кричали люди, в воздухе зависали проклятия русских купцов:

– Ироды! Басурмане поганые! Нет на вас креста, нечестивцы!

А за криками слышались предсмертные хрипы, лязг оружия, яростные призывы бить неверных урусов. Савелий вжимался в скользкое, мокрое дно лодчонки, надвигал на глаза шапку, поглядывал тревожно на своего перевозчика, думал: «Только бы не вздумалось басурманину назад повернуть!» Но рыбак тревожно оглядывался на побоище, разгоравшееся за их спинами, и только прибавлял хода, спешил уйти от кровавой расправы, где в страшной сутолоке и неразберихе шальной клинок мог сразить и правого, и виноватого.

Московский купец Савелий добрался до муромских земель спустя неделю. В старом караван-сарае, где ещё не знали, не ведали о погроме русских на казанской ярмарке, он купил коня. За солового крепыша с него потребовали сумму немереную, но отдал, не торгуясь, своя жизнь была дороже. Дальше не рисковал, добирался по ночам, спал в лесу, за пропитанием заезжал в маленькие аулы. В Муроме Савелий бросился к воеводе Киселёву, который стоял над малым войском, собранным в этих приграничных местах для устрашения врагов. Киселёв снарядил купцу охрану, дал крепкого жеребца и отправил с богом в Москву сообщить великому князю о неслыханной измене казанского хана. Сам воевода, опасаясь нападения казанцев, принялся вооружать горожан да наводить страху на своих ратников, растерявших за годы бездействия воинскую удаль и затупивших оружие, доверенное их рукам.