Московский посол Михаил Кляпик в Казань въехал накануне Большой ярмарки. Каждый год Казанская ярмарка раскидывала свою торговлю на Гостином острове. С посольством Кляпика прибыло немало русских купцов, которые со своими обозами шли по пути следования великокняжеского дипломата. Купцы искали на богатой ярмарке выгодной торговли; московский же посол желал увидеть новую победу своего красноречия.

Посланец Ивана III в Казани был впервые. Он с удивлением разглядывал огромный красивый город, раскинувшийся на холме. Казанские слободы мало отличались от московских ремесленных посадов, таких же тесных, скученных, с пыльными заборами. А вот Кремль поразил воображение дипломата, бывавшего и в католической Литве, и у ливонцев, и в Молдове. Белокаменные дворцы казанских вельмож, утопавшие в садах, фонтаны, устроенные во внутренних дворах, казались ожившей сказкой о волшебном городе.

У соборной мечети со стройными башнями-минаретами посол остановил коня. Он задрал голову, разглядывая, откуда потянулся тягучий, призывный звук, завораживающий переливами и многоголосым эхом. А эхо это плыло по городу, перекликалось с минаретами других мечетей. Не сразу понял посол: то пропели свой призыв к молитве муэдзины. Правоверные, деловито спешившие по своим делам, остановились как вкопанные. Они достали небольшие коврики, расстелили у каменной мечети, а кто-то и у забора, оборотили обветренные смуглые лица в одну сторону. Посольскую свиту великого князя Московского словно никто и не замечал. Казанцы молились, вскинув сложенные лодочкой ладони, клали поклон за поклоном, отгороженные от суеты земного мира великим таинством, вели неспешный разговор с самим Аллахом. И посол Михаил ощутил холодное одиночество в этом чужеземном, показавшемся враждебным ему городе.

На постой посол остановился в большом доме, где проживали воеводы московские. Русские князья с порога принялись ему жаловаться: ханом Мухаммад-Эмином они были недовольны, открыто говорили о готовившемся заговоре против Москвы. Михаил Кляпик слушал молча, закипал гневом. Наследник великого князя Василий Иванович повелел при случае припугнуть татарского хана немилостью. Он велел напомнить о войске, которое неустанно стояло в Нижнем Новгороде и во Владимире. А Кляпик лучше многих знал, что войско под Нижним не такое уж сильное, а во Владимире не рать вовсе, а малая дружина. С той поры, как ослабел болезнями великий князь Иван, разброд пошёл и в войске русском. Да только басурмане казанские об этом ведать не должны. Посол решительно поднялся из-за стола, так и не тронув угощения, поставленного перед ним слугами.

– Дайте перо да бумаги! Хочу отписать великому князю о своём прибытии.

С утра московский посол принялся готовиться к ханскому приёму, но тут в воеводский дом прибыл важный илчи Ураз-бек. Он поклонился неторопливо и, как показалось Кляпику, без должного почтения:

– Повелитель рад вашему прибытию в Казань и надеется, что дорога ваша была необременительна.

– Добрались, слава Богу, хорошо, – сдержанно ответил Михаил.

Несколько мгновений оба: и казанский илчи, и великокняжеский посол разглядывали друг друга, ощупывали противника настороженными взглядами. Илчи выделялся среди вышедших встречать его московитов роскошью наряда, оружием, сверкавшим дорогими самоцветами. На опушённой соболем шапке красовалось перо белой цапли, словно выросшее из сверкавшего холодными искрами алмаза. Дорогие перстни и кольца усеивали все его крепкие пальцы, а на серебряном поясе жемчугов больше, чем на ожерелье[68] русского посла. Ураз-бек в свою очередь видел перед собой статного, широкоплечего мужчину с курчавой русой бородкой и холодными светло-серыми глазами. Казанский илчи был наслышан о нём как о дипломате надменном, но умевшем достигать своей цели. Бек поклонился ещё раз, уже пониже, чтобы скрыть торжествующий блеск глаз и усмешку. Каков сейчас будет этот важный урус, когда илчи передаст ему вежливые слова хитроумного своего повелителя!

– Мой господин надеется, что вы приятно проведёте время в благословенном городе нашем, а дабы сделать ваше времяпрепровождение ещё приятней, великий хан шлёт вам искусных танцовщиц и кушаний со своего стола!

Илчи щёлкнул пальцами, из крытого возка одна за другой появились гибкие, смуглые танцовщицы в ярких покрывалах и звенящих браслетах, а вслед за ними прислужники внесли на крыльцо корзины с яствами, выставили в ряд кувшины с напитками.

– Здесь прекрасный кумыс, – жмуря глаза, елейным голосом перечислял Ураз-бек, – хмельной, как горячий жеребец, вкусивший любви прекрасных кобылиц. Здесь набиз – финиковое вино, сладостное, как уста красавиц. Это куропатки со сливами под шафраном, здесь медовые груши…

Михаил стиснул зубы, наблюдал за нескончаемой вереницей корзин, блюд, кувшинов.

– Спасибо за хлеб-соль и ласку, – вновь сдержанно поблагодарил русский посол. – Но сегодня я желал увидеть самого хана и отведать с ним хлеба-соли в его доме.

Ураз-бек зацокал языком, удручённо закачал головой:

– Великий хан не может вас принять, уважаемый посол, повелитель болен, да осыплет Аллах его благодатью, да избавит от болезней и напастей!

Посол угрожающе шагнул к казанскому дипломату, погрязшему в бесконечных перечислениях:

– Однако мне ведомо, что сегодня на рассвете Мухаммад-Эмин со своей свитой отправился на охоту!

Глаза бека сделались совсем узкими, и не различишь, что за ними: искренность или ложь.

– Табиб повелел увезти господина в Кабан-сарай. Озеро быстро вылечит повелителя, и он примет вас, как только сможет встать на ноги.

Илчи всё ещё кланялся, хитро поглядывая на хмурившихся московских вельмож, а Михаил Кляпик уже шагнул за дверь воеводского дома. Он таким гневным взглядом опалил столпившихся у входа танцовщиц-басурманок, что они отскочили прочь, спрятав под покрывалами не только губы, но и насурьмлённые глаза. А Ураз-бек от воеводского дома направился прямиком к озеру Кабан, где хан Мухаммад-Эмин ожидал отчёта о встрече с посланцем великого князя.

В загородной резиденции повелителя собрались все его соратники, которые поддерживали тайную политику Мухаммад-Эмина. Близился день их торжества, и на душе было весело и привольно. Хан повелел устроить празднество. Расторопный эмир из рода Барынов привёз с собой бродячих самаркандцев. Они прибыли с караваном купцов веселить народ на Большой ярмарке. Самаркандцев под присмотром слуг и строгого есаула отправили в сад, где готовились праздничные развлечения. А вскоре и сами вельможи пёстрой, возбуждённой толпой отправились туда.

Сад, разбитый вокруг Кабан-сарая, был ещё юн, но полон очарования. Искусные руки ханских садовников за короткий срок совершили чудо, и теперь этой красотой любовались высокородные вельможи. Средь молодых, хрупких деревьев раскинулись куртины пахучих нарциссов, ярко-красных маков и отцветающих пышными пирамидками синих гиацинтов. В прудах, где распускались кувшинки и лилии, плескались рыбки. Вельможи сгрудились на горбатых мостиках, перекинутых через пруд, полюбовались зеркальными боками юрких обитательниц водного ханства. Невольница, звеня браслетами, принесла поднос с кусочками лепёшки. Хан первым бросил кусочек в воду и рассмеялся, наблюдая, как забавная рыбья стайка принялась драться за размокшую лепёшку. Вслед за господином и остальные брали хлеб и бросали в воду. Гости добродушно пересмеивались, показывая друг другу на рыбок, особо отчаянно сражавшихся за добычу. Мухаммад-Эмин внезапно помрачнел, обратился к карачи Тимеру, одному из могущественнейших сторонников борьбы за независимость ханства:

– Так и мы, уважаемый эмир, вырываем друг у друга власть и не ведаем, что есть и над нами Всемогущий Судья, а он видит всё и судит нас.

Карачи огладил свою тёмно-каштановую бородку, ответил с достоинством:

– Праведные дела, повелитель, начинают словами: «Я прибегаю к Аллаху от зла проклятого Шайтана!» Изгоните из своего сердца сомнения, они – семена Шайтана! Наша борьба священна, мы изгоним из Казани неверных и их приспешников и получим в награду радость нашего благодарного народа и ликование сердец и душ наших.

Притихшие вельможи внимательно прислушивались к разговору хана и барынского эмира и с напряжением вглядывались в мрачное лицо Мухаммад-Эмина. Они ожидали, каков будет ответ повелителя. В их настороженных глазах Мухаммад-Эмин разглядел тревогу, угрозу и скрытую насмешку: «Не бежит ли хан сейчас, убоявшись своих врагов? Не повернёт ли вспять реку, русло которой прокопал сам?» На повелителя дохнуло смрадом скрытой вражды, вельможи и сейчас видели в нём блюдолиза московского господина, несмотря на то, что три года он поддерживал их, несмотря на казнь улу-карачи Кель-Ахмеда. Он не имел права показывать им и тени своей слабости и должен был скрывать сомнения мятущейся души. Мухаммад-Эмин улыбнулся, сначала только уголками занемевших губ, а после широко и радушно. Он поднял руку, взмахнув в воздухе широким рукавом:

– Нас ждёт пир, мои алпауты! Повеселимся же сегодня, чтобы завтра обрушить заточенные клинки на беспечные головы наших врагов!

Все зашевелились разом, заговорили, кто-то засмеялся тонко, фальшиво. Так и пошли дальше по дорожкам, выложенным красивым камнем, к лужайке, застеленной плотными коврами и цветными тюфячками. Они расположились со всеми удобствами, с весёлым шумом. Мухаммад-Эмин устроился на низкой тахте, на вельмож старался не глядеть, чтобы не выдать горечь, копившуюся на сердце. Он кивнул есаулу Тук-мурзе, который взял на себя нелёгкую обязанность распоряжаться ханским празднеством. Тот подал знак, и зарокотали бубны. Мелкая россыпь звуков завораживала, зазывала, и, словно не в силах отказать этому призыву, на площадку выскочил поджарый плясун в коротком полосатом халате. Его длинные ноги в мягких обтягивающих сапожках прошлись по кругу с кошачьей грацией, подпрыгнули на месте и замелькали в воздухе так, что не угнаться взором. А вслед за пляской ног запрыгали в руках музыкантов бубны, они рокотали грозно и умоляли покорно, а после вновь восставали, надвигаясь на слушателей волной нескончаемых звуков.

За плясуном вышли танцовщицы. И под их томные танцы прислужницы понесли по кругу подносы с хмельными напитками, с мясом, жгучим от специй и приправ, жирным пловом, редкостными фруктами. В саду быстро темнело, и вокруг стали зажигать светильники. Перемешиваясь с запахами сада, с тяжёлым сытным духом еды, поплыли пахучие облака камарского алоэ – диковинного благовония, доставленного из далёкого Синда. И в этих облаках, словно по воздуху, по едва заметному в сгущавшихся сумерках канату заскользил ловкий самаркандец в пёстрых шальварах. Он шёл над головами вельмож, неся перед собой красный шест, украшенный лентами, они хлопали на лёгком ветерке, как крылья ночных бабочек. Вельможи дивились искусству канатоходца, поощряли юношу восхищёнными возгласами.

Мухаммад-Эмин на ловкого самаркандца не смотрел, он трезвым взглядом окидывал своих захмелевших сторонников. Здесь были все, кто состоял в тихом, зловещем заговоре, который должен был взорвать спокойствие большого города. Если он решится, то может уничтожить их сейчас, одним повелением руки. Его воины всегда наготове, и есаул Тук-мурза не дремлет, оглядывает вельмож ястребиным взором. От мысли этой стало горячо в груди, задрожали руки, но Мухаммад-Эмин пересилил себя. Вспомнилась Урбет, её речи, проникшие в душу, как споры ядовитого растения. «Великий князь Иван скоро умрёт, а каков будет Василий?» Сомнения эти душили, не давали покоя. Канатоходец спрыгнул на землю, вельможи обратили взор на своего хана. Карачи из рода Барынов резко вскинул золочёный кубок, крикнул первым:

– Мы желаем знать, повелитель, когда мы пойдём на московитов?! Не таи от нас свои мысли!

Среди их требовательных, жадных, пьяных криков Мухаммад-Эмин поднялся со своего сиденья. Он оглядел разом притихших алпаутов строгим взором:

– Через три дня ярмарка на Гостином острове, на ней соберутся все урусы, там и ударим по ним с благословения Аллаха!

Под приветственные, торжествующие крики казанских беков и мурз хан направился по слабо белевшей дорожке к дворцу. Решение было принято и отступить стало невозможно.