Мать писала из далёкого Крыма. В длинном послании её Мухаммад-Эмин уловил тревогу и тоску изболевшегося материнского сердца. «Сын мой, в Бахчисарае уже весна, цветут сады, а в твоём ханстве ещё не сошли снега, но реки уже набухают талыми водами, как чрево матери, носящей дитя. Почему ты не порадуешь меня весточкой о рождении сына? Чёрный глаз прошёл по твоим жёнам, сделал их бесплодными, как песчаные берега моря. Приведи в свой дворец третью жену, дай своему сыну время родиться, встать на ноги и окрепнуть!.. Ещё пишу к тебе с просьбою, пришли мне богатых мехов, ныне в Крыму не достать этого товара, а слать иных даров турецкому султану не желаю. Наш сюзерен падок на соболя и любит ими украшать свои одежды… О мире с Москвой помни всегда, сын мой…»

Читать дальше Мухаммад-Эмин не нашел в себе сил. Он откинул белый лист, наблюдая, как тот поспешно свернулся в трубочку и скрыл материнские опасения. Хан словно видел перед собой грустные, осуждающие глаза матери: «Как же так, сынок?» Он показал письмо от валиде Урбет, младшая жена дерзко рассмеялась, перечитывая строки о мире с московитами, сказала зло, едко:

– Ваша мать так долго живёт в Крыму, что не видит дальше своего носа! Ей ли судить, быть нам в мире с урусами или в войне? Вы выросли, Мухаммад-Эмин, или вас по сей день вскармливают грудью? Она не о вас печётся, не о Казани, а о заточённом Абдул-Латыфе. Вот кого любит она более всего, вот по ком её слёзы!

Урбет рассердила его. Никто и никогда не осмеливался так говорить о матери. Имя валиде Нурсолтан было священно для казанского хана. Двадцать два года разлуки не отняли у него те светлые, чистые и ласковые воспоминания о матери. Нурсолтан оставалась в его душе как самое яркое, самое живое видение. Он прогнал Урбет с глаз. Младшая жена становилась невыносимой, словно злая колючка, засевшая в глаз, сколько не трясёшь веко, – не выходит. Но он любил её, неведомо какими путами привязала она его. Никогда не рвалось так сердце к Фатиме, а Урбет словно зельем опоила. Писем от матери он не показывал больше никому, и ответы писал сам, не допуская к тайне переписки даже личного писца. С любимой матерью Мухаммед-Эмин тоже лукавил, не говорил ей всей правды. Но разве не лукавила с ним крымская валиде? Урбет во многом была права, мать неосознанно боялась войны Казани с Москвой оттого, что болела её душа о младшем сыне, заточённом на Белоозере. Она опасалась, не казнит ли великий князь Абдул-Латыфа, как только казанцы изменят союзническому договору.

Мухаммад-Эмин часто задумывался о судьбе младшего брата. К Абдул-Латыфу был равнодушен. В детстве они часто дрались, маленький брат слыл неуступчивым, злопамятным. А когда после изгнания хана Мамука на трон казанский пригласили не его, старшего сына Ибрагима, а Абдул-Латыфа, Мухаммад-Эмин затаил обиду. Обида давно ушла, смытая мыслями о страданиях брата в неволе, но и любви не было, одно безмолвное равнодушие. Он знал: крымский хан Менгли-Гирей требовал освободить Абдул-Латыфа из плена, просил отослать в Крым, или дать город на Руси, но московский князь выворачивался, врал о том, как хорошо живётся хану-отступнику на Белоозере.

Мухаммад-Эмин усмехнулся, приходилось ему видеть мрачные, северные тюрьмы. Видал он и измождённых узников, потерявших человеческий облик. Когда думал об этом, в сердце вспыхивало сострадание, и он начинал понимать боль своей матери, оттого и письма отсылал ей ласковые, утешающие.

Мухаммад-Эмин правил в Казанском ханстве третий год. За этот немалый срок набрала силы «восточная» партия. В казанском диване сторонники союза с Ногаями и сибирским улусом давно уже перевесили сторонников московитов, которые упорно держались за дружбу с дряхлеющим князем Иваном. Ногайский беклярибек Муса в тайных посланиях обещал по первому требованию прислать большое войско в поддержку зятю. А на заседаниях дивана, где часто присутствовали московские воеводы и послы, Мухаммад-Эмин неизменно хитрил: говорил об угрозе нападения кочевников на Казань. Чтобы избежать страшной напасти он повелевал укреплять стены и посад. При ханском дворе увеличивались кузнечные, седельные мастерские. В ремесленных слободах лучшие мастера трудились над заказами повелителя, изготавливая кожаные щиты, конскую сбрую, сапоги для воинов, ковали наконечники для стрел, сабли, шлемы, кольчуги.

Московские воеводы целый год взирали на вооружение казанских отрядов и не принимали никаких мер, но к весне 1505 года пелена спала с их глаз. На последнем диване они от имени великого князя потребовали прекратить вооружение казанского войска. В возникшей перепалке один из воевод оскорбил повелителя и в тот же час был арестован и отправлен в зиндан. Тучи сгустились над русским населением Казани. Желая предупредить враждебные действия Москвы, хан Мухаммад-Эмин послал к Ивану III эмира Шах-Юсупа. В своей грамоте казанский хан отписывал: «Может ли мой юрт, батюшка великий князь, ждать помощи от вас? Когда нагрянут на ханство тучи кочевников и разорят мои земли, тогда не поздно ли станет их отгонять? Вооружаю своих казаков с одним желанием: защитить свой народ и земли от сибирцев и ногайцев, от бессовестных грабителей, не знающих пощады…»

Хитроумное послание Мухаммад-Эмина великий князь слушал, лёжа на постели, с которой ему не суждено было встать. Дьяк читал и переводил споро, скороговоркой. Суть письма была понятна и в двух словах. Василий, сидевший около отца, согласно кивал головой. Выслушав всё, что содержала грамота, княжич отослал дьяка и повернулся к государю:

– Может, хан Эмин прав? Наше войско приходит, когда уже всё ханство пограблено, пусть обороняет свою землю сам.

Великий князь прервал сына слабым взмахом руки:

– Глуп ты, Василий, слышишь слова, а азиатской хитрости за ними не видишь. Лукавит Эмин, иные мысли держит в голове.

Задумался князь Иван, устало смежил слезящиеся веки, заговорил не сразу, но голосом властным:

– Вели отписать в Казань: пусть войско своё хан распустит. Мы пришлём к нему воевод с нашей мощью, с ними и оборонит Казань от кочевников, ежели они придут, – закончил с едкой иронией князь.

– Отчего же не придут? – осторожно спросил сын великокняжий.

Иван III взглянул на наследника с грустью. Неужто не родились в Василии ум и византийская изворотливость его матери? И от него, отца своего, не так много перенял великий княжич.

– Кочевниками правит хан Муса. А дочь старика замужем за Эмином, сидит в Казани старшей царицей, – пояснил он устало.

Василий закрутил головой:

– Хитро, отец! – Он поднялся с лавки, заботливо поправил сползавшее стёганное на шелку одеяло. – Пойду, отдам распоряжение дьяку, пусть отпишет ответ.

– Ответ прикажи везти Мишке Кляпику, – вдогонку рапорядился великий князь. – Он у нас ловкая бестия. Вон как у литовцев переговоры провёл! Князь Палецкий говорил, любо-дорого было слушать.

– Отправлю гонца в Посольский приказ за Кляпиком, – согласился Василий.

– Ступай с богом, сын, – прошептал великий князь, уже забываясь болезненным сном.