Урбет с ангельским терпением изображала из себя нежную и покорную супругу. Она давно поняла, чем отталкивала от себя Мухаммад-Эмина старшая жена, и не спешила показать те же черты характера их мужу. Ей не нравилось жить в тихом, почти безлюдном доме на озере в эту прохладную пору. Осень уже спешила вступить в свои права, вспыхивала золотыми проблесками листьев в густом уборе лесов. Но хан полюбил уединение Кабана, и она не стала противиться его желаниям. Мухаммад-Эмину нравилось бродить по пустому берегу, шелестя опавшими листьями – их увядание напоминало ему о многом. За эти месяцы он почувствовал себя настоящим повелителем, увяли под его властной ногой слава и могущество рода казанских Ширинов, превратилась в опавшую листву его зависимость от сварливой и невоздержанной Фатимы. Он не ущемлял прав старшей жены, помнил о крепчающем союзе с Ногайской степью, где правил могущественный отец казанской ханум. Но с той поры, как Урбет вошла в его сердце, ложе супруга стало недоступным для Фатимы.

Мухаммад-Эмин улыбнулся склонившейся перед ним Урбет:

– Лунный свет мой, ты получила баит, который я посвятил тебе?

– О повелитель, достойна ли я столь прекрасной песни любви? – с деланным смущением отвечала женщина.

Мухаммад-Эмин принял хатун в объятья, ласковыми пальцами коснулся её чёрных, густых кос:

– Даже страстная красота баитов не в силах воспеть любовь, какую ты заронила в моём сердце, Урбет.

А младшая жена вдруг вырвалась от него, закуталась в покрывало, печально ссутулив хрупкие плечи.

– Урбет…

– О, ни о чём не говорите, мой повелитель! – со слезами в голосе воскликнула она. – Лучше мне умереть от счастья сейчас, чем опять познать позор и горести русского плена!

Мухаммад-Эмин с недоумением глядел на плачущую жену:

– Что же внушает тебе опасения, моя дорогая?

Она обернулась с жаром, гневно сверкнув чёрными глазами:

– Коварство урусов, мой господин! Дозволите ли вести речи, дозволите ли сказать, о чём болит моё сердце?!

Урбет смутила и озадачила его внезапной переменой. Хатун казалась Мухаммад-Эмину нежным и хрупким сосудом любви. Женщина, которую он увидел сейчас, напомнила ему Фатиму, но, ослеплённый чувствами, хан гнал от себя нелестное сравнение.

– Скажи, моя звёздочка, о чём твоя печаль, и я постараюсь утешить и иссушить твои слёзы.

– Только гибель урусов может утешить меня! – воскликнула Урбет. – Я вижу чёрных воронов, что уже слетаются на пиршество, которое готовит для них старый князь московитов! Вы, повелитель, подобны индийскому факиру, отважившемуся пройтись по лезвию меча. Пойдёте в одну сторону, найдёте позор и унижение. Пойдёте в другую, – смерть покажется вам избавлением от мук! Как только вы отступитесь от урусов, они придут на вашу землю и разорят её, а вас заточат в сырой каменный мешок, как вашего брата – хана Абдул-Латыфа. А если продолжите терпеть урусов на своей земле, восстанет народ и изгонит вас прочь, как уже случилось однажды!

Она с горячностью ухватилась за рукава бархатного казакина мужа:

– Повелитель мой, господин всех правоверных, я видела лик зверей, терзавших моего покойного супруга! Я носила оковы вместо золотых браслетов на своих запястьях, умирала от голода, когда, изгаляясь, мои тюремщики ставили передо мной блюдо с грязным мясом запретных животных! Я хочу умереть здесь, в Казани, прежде чем вновь испытаю этот ужас!

Хатун зарыдала с новой силой, обхватила ноги мужа и медленно опустилась на пол, так и не разжимая своих рук. Мухаммад-Эмин замер. Воображение поэта уже рисовало картины, написанные безудержными речами Урбет. Младшая жена, словно по наущению Иблиса, проникла в тайные мысли, завладела его метаниями. Он был твёрд в решении скинуть власть московского великого князя, но готовился терпеливо ожидать подходящего момента. Теперь же страх закрался в душу хана. Чем могло окончиться его осторожное выжидание? Московиты осмелели. В землях, которыми правил Мухаммад-Эмин, так долго живший на Руси под рукой Ивана III, московские купцы и воеводы чувствовали себя вольготно. Это не могло не вызывать недовольства правоверных. Слабость и нерешительность Шах-Юсупа усыпляли настороженность повелителя, но за спиной улу-карачи могли стоять опасные вельможи.

Однажды Мухаммад-Эмин испытал этот страх, когда по дворцу рыскали воины, спешившие найти его и выдать разъярённой взбунтовавшейся толпе. Тогда его спас тайный ход, который вывел юного хана к реке и ожидавшему их спасительному челну. Тем событиям минуло много лет, но Мухаммад-Эмин не забыл ужасающих мгновений былого. Он не желал вновь испытывать терпение народа, и ждать, когда заговор «восточной» партии, направленный против него, созреет, подобно новому плоду на крепком дереве. Но и решиться на немедленное изгнание княжеских воевод казанский хан не мог. Московиты были ещё слишком сильны, в Казани не существовало сил, способных противостоять их грозному натиску. Перед глазами Мухаммад-Эмина вставали русские рати, не единожды виденные им во всём своём превосходстве. Эти полки ещё три года назад под его командованием победили войско великого князя Литовского и магистра Ливонского ордена.

– Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха Высокого, Великого! – Он закрыл глаза, отгоняя благочестивыми словами образ врага, могущество которого Казанская Земля испытывала на себе не один раз.

– Поднимись, Урбет, – строго произнёс хан. – Не к лицу слабой женщине вступать в дела, которыми должны управлять мужчины. Отмети прочь свои опасения и положись на волю Всевышнего, уверовав в предначертанное им.

– Но, мой господин! – Она вскинула умоляющие руки и поразилась холодности взора Мухаммад-Эмина.

– Ступай, Урбет, – ещё строже произнёс хан.

Фатима-ханум не ожидала прихода мужа. Она восседала на низкой суфе, поджав под себя ноги, и наслаждалась миндальной халвой. Её искусно готовил бухарский пешекче, подаренный супругом. Мухаммад-Эмин вошёл внезапно, не доложив о своём приходе. Фатима сумела скрыть удивление, со вздохом опустила липкие от сладостей пальцы в душистую воду, принесённую невольницей.

– Давно вы не наведывались к своей ханум, повелитель.

– Вы правы, госпожа, соскучился, вот и поспешил к вам, – любезными словами Мухаммад-Эмин попытался сгладить неловкость, возникшую после колкого высказывания Фатимы. – Взгляните-ка, что привезли для вас купцы из Тебриза!

По знаку хана невольницы развернули лёгкий шёлковый ковёр. Словно золотыми песками пустыни повеяло с ковра, а посреди сверкающего поля расцвела звезда и расплылась по шёлку, плетя нескончаемые, яркие трилистники, усики, арабески и цветы.

– Говорят, его соткала в Тебризе последняя мастерица из знаменитого рода. Больше таких ковров мир не увидит[67]. – Мухаммад-Эмин говорил тихо, боясь разрушить атмосферу, созданную в покоях ханум этим сказочным даром.

Фатима к редким подаркам была неравнодушна. Прибрала к рукам и старинные китайские вазы, и украшения, которые носили ещё жёны Улу-Мухаммада. Многие из камней, которые ногайка хранила в своих шкатулках, сотню лет назад носили знатные жёны золотоордынских царевичей и самих ханов. Женщина погладила ковёр, любуясь его блеском, с ребяческой улыбкой на лице повернулась к мужу:

– Мне нравится ваш дар, мой супруг. А что же вы отправили вашей младшей жене?

– Я и забыл о ней, – простодушно отозвался хан.

Польщённая Фатима рассмеялась:

– Отправьте же ей отрез муслина, она любит скрывать за ним свои годы!

Старшая жена любила напоминать Мухаммад-Эмину, что Урбет была годом старше своего супруга, в то время как она – Фатима, намного моложе.

Мухаммад-Эмин улыбнулся ханум. Он опустился рядом с ней, принял из рук невольницы пиалу с шербетом и, отпив глоток, неторопливо спросил:

– Я слышал, вы получили весточку от отца, дорогая. Что пишет досточтимый беклярибек Муса?

Спросил и замер в ожидании ответа. Будь Фатима поумней, она поняла бы, для чего муж дарил ей столь дорогие, редкостные дары, отчего был так приветлив и почтителен. Но ханум не отличалась тонким умом и проницательностью. Принявшись вновь лакомиться тающей во рту халвой, Фатима отвечала:

– Отец уже весной пришлёт вам воинов. Его ногайцы желают отправиться в набег на земли урусов, они могли бы соединиться с вашими казаками.

Мухаммад-Эмин не смог скрыть радости: ногайские воины придали бы походу и силу, и вес. Но ответил он с осторожностью:

– Не будем спешить, моя ханум, поспешность не красит истинного правоверного. Как только придёт время, мы пошлём гонца к вашему отцу.

Младшая госпожа металась по покоям, отведённым для неё в Кабан-сарае. Проворная прислужница доложила, что повелитель заперся в комнатах с Фатимой-ханум. Урбет кусала губы от досады, она не могла перенести триумфа соперницы. Не поспешила ли она, не слишком ли рано открыла Мухаммад-Эмину свой лик? Мысли эти тревожили женщину, не давали ей желанного покоя. Лишь ближе к полуночи Урбет забылась в тяжёлом сне, а на рассвете её разбудили нетерпеливые губы хана:

– Я пришёл утешить тебя, мой цветочек. Ты никогда больше не окажешься в плену. Скоро у меня будут ногайские воины, и мы отправимся войной на урусов!