Ослабление Москвы не давало спокойно спать казанскому хану. Остались позади месяцы напряжённой, тайной борьбы с врагом властным и опасным. Подобно терпеливому охотнику, расставившему свою западню, выжидал он падения великого эмира Кель-Ахмеда Ширинского. И невозможное свершилось. Улу-карачи Кель-Ахмед, чей род спорил в величии и могуществе с ханским родом, чьё стремя власти сверкало камнями величины большей, чем стремена власти повелителя, пал жертвою хитроумной, тонко сыгранной интриги. Вдовствующая ханбика, великолепными способностями которой мысленно восхищался Мухаммад-Эмин, ныне предавалась притворной печали в роскошном имении на берегу Итиля. Имение это досталось ей от бесчисленных богатств, какими владел покойный эмир Кель-Ахмед. Ханбика, как и обещала высокородному брату, удалилась от всех дел и от столицы, чтобы избежать подозрительных слухов и неизбежного второго замужества. На все вопросы вельмож, которые подумывали по истечении необходимого срока посвататься к ханской дочери, повелитель с печалью отвечал:

– Женское сердце не приемлет предательства Кель-Ахмеда. Моя сестра, как и прежде, любит покойного супруга и желает хранить верность ему до скончания дней, отпущенных ей Аллахом.

Удручённые вельможи кивали головами, вздыхали, но уже не смели предлагать великому хану соединить узами нового брака его сестру с кем-либо из них.

Пост улу-карачи Казанской Земли традиционно занял старший сын Кель-Ахмеда – Шах-Юсуп. Молодой хан не опасался нового главы правительства. Эмир Шах-Юсуп не мог достичь и половины славы и власти своего знаменитого отца. С казнью Кель-Ахмеда закончилась целая эпоха непререкаемого первенства могущественных Ширинов. Представители других родов отважно вскидывали головы, глядели на Ширинов, как коршуны, готовые накинуться, чтобы отнять лакомую добычу.

А новый улу-карачи был по-своему знаменит. Славился этот грузный, неповоротливый вельможа непомерным аппетитом и излишней любовью ко всем порокам, осуждаемым благочестивыми мусульманами, среди них и таким, как пьянство и разврат. Но в делах государственных сей знатный муж был робок, и на высоком диване повелитель едва слышал его голос. «Русская» партия, издавна возглавляемая главой правительства, нашла в лице Шах-Юсупа предводителя слабого и неуверенного. Эмир уподоблялся новорождённому телёнку, – сделает шаг к вымени матери, да и отскочит прочь. Алпауты, приверженные московскому союзу, не могли добиться от своего предводителя внятного ответа, как им следовало действовать в сложной обстановке. Сегодня поднимали голову Аргыны и Мансуры, которых поддерживала великая Ногайская степь. И молодой хан плёл нити интриги, скрытой от любопытных глаз.

Лишь к концу лета эмир Шах-Юсуп пришёл к окончательному решению: придерживаться политики отца. Он опасался усиления противоборствующего стана, а потому обратил свой взор на Москву, которая могла защитить его власть. От нового улу-карачи к северным соседям ушло письмо с богатыми дарами и уверениями в преданности и крепкой дружбе, какая и прежде водилась между двумя государствами. Такое же письмо получила Москва от внешне покорного и послушного хана Мухаммад-Эмина. В Казани продолжали вольготно проживать московские воеводы. С казнью могущественного эмира Кель-Ахмеда московиты не заметили больших перемен, опасных для Руси. Шёл год 1503-й.

Окончание столь неспокойного лета ханское семейство отметило выездом в охотничью резиденцию на озере Кабан. За заботами и государственными делами Мухаммад-Эмин и не заметил, что благодатная пора прошла мимо. Дом на озере показался повелителю достойным большего внимания, чем роскошные имения на берегах Итиля. Тонкая поэтическая натура Мухаммад-Эмина наконец скинула грязный халат интриг и кровавых козней и наслаждалась покоем, царившим в этих местах. Хана пленял вид прозрачного озера и небольшой дворец на берегу, послуживший тихой пристанью его мятущейся душе. Мухаммад-Эмин задумал пристроить новые галереи, изящные постройки и раскинуть сад, как зелёное обрамление будущему воздушному дворцу из белого камня. Лучшие зодчие, срочно вызванные им на берег озера, день и ночь возводили на бумаге постройки, поражавшие воображение красотой и невесомостью. Так пожелал великий хан. Он хотел, чтобы Кабан-сарай был подобен волшебным замкам, парящим в воздухе. Мухаммад-Эмин уносился в мечтах в блестящее будущее, которое предсказывали его правлению учёные звездочёты. Он оставит позади грязь и страх. Вместе с ним улус Улу-Мухаммада возвысится и поднимется ввысь, подобно минарету, стремящемуся стать ближе к Всемогущему Аллаху. Он верил: Казанское ханство возродит свою былую мощь и могущество и не преклонится более перед силой враждебной, чуждой правоверным.

Думы хана прервала Урбет. Госпожа вошла тихо, но он услышал шелест лёгких одежд. В эти дни вторая жена неожиданно вошла в сердце повелителя. Мухаммад-Эмин уже не вспоминал об измученной женщине, судьбу которой вручил ему престарелый московский государь. Их поспешный брак перед отъездом в Казань был лишь милосердным актом, долгом перед Всевышним и родом своим. Казанский хан совершал богоугодное дело, спасая женщину от преследований неверных. Какая судьба могла ждать её в Москве после гибели опального хана Ильгама: насильственное крещение или позор и смерть? В Казани Урбет получила все привилегии, положенные ей по статусу ханской жены, но первой в гареме и в сердце Мухаммад-Эмина оставалась Фатима-ханум. Повелитель ни разу и не взошёл на ложе второй жены, и Фатима умело остужала мысли супруга о сопернице:

– Она больна, мой повелитель! Благодарение Всевышнему за то, что довезли Урбет живой до Казани. Порой мне кажется, что младшая госпожа повредилась в уме! – Женщина расширяла и без того круглые тёмно-карие глаза. – Одному Аллаху известно, через какие муки она прошла! А если неверные совершили над ней насилие?

Природная брезгливость молодого хана не могла выдержать подобных речей. Он отсылал Урбет богатые дары, вежливо справлялся о здоровье, но так и не желал видеть её в своей постели. Оттого повелитель пришёл в изумление, когда накануне праздника Джиен младшая жена попросила аудиенции. Он не мог отказать женщине, ни в чём не провинившейся перед ним, и Фатима не посмела помешать этой встрече.

Урбет вплыла в приёмную хана, окружённая облаком чувственных ароматов. Эти необыкновенные духи создал для неё искусный раб из Синда. Извечное женское средство для обольщения мужчин смуглый раб получил, смешав мускус и амбру с жасмином, сандалом и душистыми смолами. Мухаммад-Эмин, со скучающим видом разглядывавший в окне смену караульных у ворот, почувствовал этот пьянящий аромат и невольно обернулся. Изящная фигурка второй жены, закутанная в лёгкий, как дуновение ветерка, индийский муслин, склонилась перед ним:

– Приветствую вас, повелитель.

От нежного голоса хатун словно тёплая волна разлилась в груди мужчины, и он невольно шагнул навстречу:

– Слушаю тебя, Урбет.

Он всем мужским естеством почувствовал нежданную перемену в этой женщине. Хан искал видимые причины своего волнения и не находил. Полупрозрачные покровы надёжно скрывали черты Урбет и лишь давали волю его безудержным фантазиям.

– Осмелилась предстать пред вами, мой господин и повелитель, и принести к вашим ногам ничтожную просьбу свою. – Голос женщины лился подобно серебряному ручейку, а почтительные слова её сладко теснили грудь. Как тяжелы для слуха, как резки и сварливы были речи Фатимы и так нежны и ласковы слова младшей жены. Мухаммад-Эмин едва сдерживал дерзкое желание сорвать покровы с женщины, которая уже больше полугода считались ему женой. Он едва понимал, чего желает от него Урбет. Мужчина подавил в себе греховные мысли, выдохнул и спрятал руки за спину, придав своему лицу непринуждённый вид:

– Что за просьба привела тебя ко мне, хатун?

Женщина так и не подняла скромно потупленного взора:

– На Джиен прибыли родственники моего отца – трое мурз со своими воинами. Могу ли я, повелитель, приютить их в Казани и позволить им стать моей охраной?

Просьба Урбет не удивила Мухаммад-Эмина. У старшей жены при ханском дворе давно проживали ногайские мурзы, составлявшие гвардию ханум, отчего не могла иметь личных телохранителей из числа родственников и младшая жена?

– Я отдам распоряжение, бика, и ваши люди смогут приступить к почётной обязанности охранять вас.

Урбет с изяществом опустилась на колени, приникла к мягким ичигам своего господина:

– Благодарю вас, мой хан!

Мухаммад-Эмин смутился, склонился над женой, поднял её за плечи. Теперь он видел женские глаза, которые, словно две половинки луны, сияли неземным светом и блестели лёгкой слезой.

– Вы так добры ко мне, повелитель, – едва слышно прошептала она.

Мухаммад-Эмин коснулся рукой покрывала, ощутил шелковистость тонкого муслина, провёл невесомыми пальцами по лицу женщины, очерчивая круглый овал. Она задрожала под его лаской. Урбет не могла не признать, что Мухаммад-Эмин мог заронить любовь в сердце любой женщины. Его синие глаза, сверкавшие страстью подобно двум сапфирам, уже разжигали пламень в её груди. Но чувство, которое рождалось в ней, было далеко от прекрасной, бескорыстной любви. То было удовлетворение непомерного честолюбия, пир победы над соперницей. Урбет уронила лицо в ладони, качнулась и оказалась в объятьях молодого мужчины, уже сгоравшего от желания обладать ею.

– О повелитель, достойна ли я счастья, которым вы даруете меня?

Её дрожащие губы шептали, окутывали магией покорности, которую он искал, но не находил в Фатиме. Мухаммад-Эмин сорвал наконец белоснежный муслин, и ему открылось лицо с пухлыми чувственными губами.

– Моя Урбет!

Он приник к этим губам с такой страстью, словно впервые видел перед собой по-настоящему желанную женщину. В тот миг Фатима навсегда утеряла власть над своим царственным супругом.