В году 1503 великая княгиня Московская Софья Фоминишна Палеолог слегла от тяжёлой болезни, приступы которой мучили государыню последнее время. Великая княгиня призвала своего супруга Ивана III и взяла с него клятву в том, что в этом же году князь женит своего наследника – старшего сына Софьи – Василия. Наследнику великокняжеского трона пошёл двадцать четвёртый год. Среди боярских родов давно зрело соперничество, каждое знатное семейство желало породниться с будущим великим князем, но сам Василий не спешил надевать на себя ярмо брака. Среди своих друзей – дворянских молодцев, чьих худородных отцов когда-то приблизила к себе Софья Палеолог, Василий славился свободным и озорным нравом. Великий княжич не спешил обременять себя и делами государства, он с трудом высиживал на приёмах послов и длинных обедах, где был обязан присутствовать как наследник правителя. Но воле умирающей матери Василий противиться не стал.

По всей русской земле бросили клич, и вскоре в Москву стали съезжаться почтенные боярыни со своими дочерьми. Смотрины наметили на начало лета, а пока дворовые девки сбились с ног, разыскивая на богатом московском торгу дорогие материи, жемчуга и украшения, призванные украсить знатных невест.

Боярыня Сабурова с утра переругалась с искусницей Марфой, кому поручила шить наряд для младшей дочери Соломонии. На красавицу Соломонию род Сабуровых возлагал все свои надежды и чаяния. Боярская дочь к шестнадцати годам выросла в статную девицу, белокожую да румяную. В синих её глазах словно озёра плескались. Боярыне хотелось подчеркнуть красоту девичьих глаз, оттого и повелела Марфе купить на торгах материю цвета неба ясного. А как принялись шить да примерять будущий наряд великокняжеской невесты, боярыня Сабурова запричитала. Шёлк слабой синевы унёс и свежесть девичьего лица, и яркость глаз, сделав невесту бледною да невзрачною.

– Всё ты виновата, злыдня! – Боярыня забыла о своём высоком положении, накинулась на Марфу, сорвав с её головы повойник. Она ухватила мастерицу за сложенные вокруг головы жидкие косицы. – Кто хвастался, что нет лучше искусницы во всей Москве? Кто говорил, что шил наряды для самой матушки великой княгини? Али тебя кто научил за два дня до смотрин испортить всё дело?!

От своей собственной догадки боярыня обомлела, уселась на скамью, крытую камкой, прижала руки к груди:

– Говори, бесовское отродье, кто научил тебя красоту доченьки моей извести? Не Шуйские ли? Али Мстиславские? Говори, пока не велела пороть тебя на конюшне!

Марфа выла, размазывала слёзы по щекам:

– Богом клянусь, животом своим, матушка боярыня, только вам я верна, пощадите! Не сами ли вы велели купить такой материи, позвольте пойти на торги да купить другого!

– Другого?! – вскричала боярыня. – Осталось два дня до великокняжеских смотрин, о том ты подумала?

Марфа бросилась на колени, заговорила с жаром:

– День и ночь буду шить, дайте только девок в подмогу. Будет наша ягодка краше всех!

– Готовься! – Боярыня поднялась во весь свой немалый рост, сурово взглянула на мастерицу. – За материей сама поеду, никому не доверю.

На торгах, раскинувшихся на большой площади недалече от Грановитых палат, возведённых италийским зодчим Фиоравенти, боярыня Сабурова сошла с возка. Величественным взором окинула она суету, которая царила вокруг. Торговые ряды шумели и кричали, отчаянно люди торговались и били по рукам. По краю в своём ряду восседали подъячие, из тех, кто горазд был написать любую челобитную хоть самому батюшке великому князю. Рядом в ловких руках цирюльников поблёскивали их острые орудия:

– Стригу, брею, беру грош да малую полушку!

Боярыня остановилась в раздумье, в какой ряд свернуть. Вон их сколько всяких. Тут торгуют фламандцы, там басурманские купцы. Недалече ряд сурожский, шёлковый, из него выплыла, как белая лебёдушка, статная боярыня Евдокия Холмская. Рыжая девка в летнике, поспешая за знатной женой великокняжеского воеводы, волокла большую корзину с уложенными в ней отрезами. Кроме сына единственного, у боярыни Евдокии других детей не было, и это утешило Сабурову. А будь у такой красавицы, как Холмская, дочь, у наследника великого князя не было б нужды искать невесту по всей Руси.

Боярыня Сабурова сладко заулыбалась, продвинулась навстречу Холмской:

– Свет наш, княгинюшка Евдокия Фёдоровна, не иначе наряды решили пошить?

Холмская повела чернеющими, как смоль, глазами, обнажила в улыбке белые да ровные зубы. «Как жемчужины», – восхитилась про себя Сабурова.

– Не для себя стараюсь, боярыня, – не сказала, – пропела Холмская. – Братец мой привёз в Москву крестницу. Готовим девицу к смотринам у великого князя.

– Сколько ж их невест в Москву понаехало?! – с досадой вскричала Сабурова.

– Наслышана я, поутру матушке великой княгине докладывали: не менее полутора тысяч девиц. И родов разных, как знатных – боярских, так и из новых, тех, кого ко двору приветили за заслуги особые.

Сабурова торопливо перекрестилась:

– Видано ли в такой мешанине разглядеть невесту, достойную великокняжеского венца?

Холмская лишь вздохнула, поманила девку, зазевавшуюся на скомороха, что плясал с дудкой на пару с ряженым медведем, и отправилась к своему возку.

Боярыне Сабуровой стоило многого труда взять себя в руки. Желанные мечты, надежды всего рода, чтобы через Соломонию продвинуться к трону, растолкав локтями других, рушились в одночасье. Шла она по сурожскому ряду, не помнила себя, а очнулась, когда особо ретивый купец выскочил из-за своего прилавка и принялся махать перед её лицом огненно-красной материей. Шёлк горел и сверкал, привлекая к себе взор. «Слишком ярок, такой на ленты бы сгодился, – мелькнула в голове боярыни мысль, да тут же сменилась внезапно. – А ес-ли выйдет среди сотен девиц Соломония в ярком красном наряде, – не пройдёт тогда взгляд наследника мимо, зацепится, а там и разглядит красоту девичью!»

Сабурова деловито помяла материю, поглядела на свет, спросила неторопливо, с достоинством:

– Почём отдаёшь, купец?

Дни и ночи за работой, бесчисленные примерки пробежали быстрой чередой. Смотрины великокняжеские, по причине небывалого количества невест, растянулись надолго. Уже прошли первые три дня, а платье Соломонии всё не было готово. Словно злой рок стоял над боярской дочерью: то рассыпался жемчуг, старательно нанизанный узорами по рукавам и подолу, то нерадивая девка путала канитель для вышивания. А однажды утром к мрачной боярыне в светёлку вбежала простоволосая дочь, бросилась в ноги:

– Матушка, помоги, спаси меня! Не пойду я на смотрины, сон мне ныне плохой привиделся. Да и бабы в людской шепчутся, что не к добру платье моё не шьётся.

– На то они и бабы, чтобы языки чесать! А ты отцу, матери не должна перечить. По всей Руси жениха завидней не сыскать. Видано ли это, на какую ввысь взойдёшь! И думать не смей, завтра – последний день смотрин. Сегодня к ночи наряд окончат, и ступай с богом и нашим благословением.

– Не желаю я замуж, матушка! – в отчаянии вскричала Соломония. – Убегу в монастырь!

– В схимницы захотела?! – Сабурова поднялась во весь рост, сурово смотрела на плачущую в ногах дочь. – Не будет на то нашего с отцом благословения! На тебя весь наш род уповает, а ты чего надумала?!

Отведя руки дочери, цеплявшиеся за её подол, боярыня закричала, притопнула ногой:

– Эй, Анисья!

Хромая ключница вынырнула из низкой двери, привычно поклонилась, перекрестилась на образа:

– Что прикажете, матушка?

– Отведи-ка красавицу нашу в спаленку, дай ей отвару твоего успокоительного да запри на ключ. – И обратилась уже к дочери: – А ты поспи до утра, охолонись, подумай, чего лучше: в нищете да нужде жизнь прожить или на перинах с великим князем спать? Ступай!

Наутро ещё полусонную после Анисьиного отвара боярскую дочь принялись наряжать. Поверх длинной рубахи из полотна с вышивкой и оторочкой надели горничную, шёлковую рубаху. На рубаху распашной шушун из красного плотного шёлка с висячими откидными рукавами. Шушун был богато расшит жемчужными узорами, золотой канителью и серебряной битью[64]. На голову водрузили жёсткий венец, обтянутый золотой парчой, обшитый поднизями и ряснами[65]. В густые длинные косы девицы вплели жемчуга. В руки подали расшитую ширинку, на которую искусная игла мастерицы нанесла имя невесты. С плачем повели Соломонию к возку, где по приказу боярыни Сабуровой раскидали меха соболей да куниц. Усадили девицу на богатое меховое покрывало, закрыли лицо от завистливых, чёрных взоров белым покрывалом, и поплыл возок к великокняжеским хоромам, зазвенев бубенцами на изогнутых дугах горячих жеребцов.

Василий от смотрин устал. Поначалу он присматривался к девицам со всем вниманием. Матушка наставляла его, что должен он просмотреть всех, отметить понравившихся, а лишь затем выбрать из тех, кто приглянулся по первому разу. Девицы мелькали перед его равнодушным взором – высокие и маленькие, худощавые и в теле, светлые и черноволосые, как смоль. Василий запутался в их именах, в звучных фамилиях или вовсе не известных ему ранее. В этот последний день на девиц почти не смотрел, думал лениво о том, когда всё закончится, отправится на соколиную охоту. А в залу ввели ещё с десяток девушек. Великий князь Иван подтолкнул наследника локтем:

– Примечай, среди этих есть девица из рода Мстиславских.

Красавица, на какую указал отец, Василию не приглянулась, хоть и потупила глаза, а взгляд из-под ресниц сверкает предерзкий. В своём дому ему управлять, а не жёнке сварливой. Примется напевать на уши о многочисленных родичах своих, требовать им чинов и поместий. Княжич вскинул подбородок упрямо, прошёлся взглядом по всему ряду и остановился невольно на ярком наряде. У многих девиц лишь горничные рубахи были красного цвета, а эта вся горит огнём, и жемчуга на пышном наряде отливают особо ярко. Он спустился по ступеням с маистата[66], девушка в красном шушуне глаз на него не подняла, но Василий отметил и нежность кожи, и приятные черты. Княжич потянул ширинку из белых пальцев.

– Дай, имя взгляну, девица, – шепнул ласково.

Она медленно вскинула глаза, да и сгубила Василия взглядом синим, глубоким. Мужчина едва оторвался от влажных, девичьих глаз, всмотрелся в расшитую ширинку, прочёл имя: «Соломония Сабурова». Ширинку назад не отдал, понёс к отцу, вложил в его руки:

– Вот моя невеста, великий князь!..

Хоть и прочил Иван III в жёны сыну иных девиц, но спорить не стал. Красавицу из рода Сабуровых в тот же день объявили великокняжеской невестой, и московский двор принялся готовиться к свадьбе, которая со всей пышностью прошла в начале осени. А к концу года отошла в мир иной великая княгиня Софья Фоминишна и свет Палеологов померк в княжеских палатах. Князь Иван до того державшийся бодро и не выпускавший из своих цепких рук бразды правления, в одночасье одряхлел. С потерей жены ушла его воля к жизни, и великий князь всё чаще оставлял Москву на сына своего, отбывал на долгие моления в монастырь. Враги государства воспрянули духом. Великий княжич Василий не владел и половиной государственного ума своего отца, а значит, для многих настало время скинуть с себя тяжёлое ярмо власти московитов.