Повелитель отдыхал в зимнем садике, устроенном для него руками искусных садовников. В миниатюрном фонтане бронзовые тюльпаны извергали из своих недр ручейки. Запах диковинных растений, растущих в больших керамических горшках, переполнял воздух. Хан расслабленно откинулся на зелёный атлас подушек, мысленно перебирал в голове события последних дней. Он сделал многое для того, чтобы защитить честь ханской семьи, но сколько всего ещё следовало сделать. Слуга неслышной тенью проскользнул к нему:

– Повелитель, ширинский эмир спрашивает вашего позволения на встречу с ним.

Абдул-Латыф резко привстал, опустил одну ногу на мраморную плиту пола:

– Улу-карачи во дворце?

– Да, мой господин, – с поклоном отвечал слуга, – он ожидает за дверьми.

Хан нахмурился, меньше всего он сейчас желал говорить о государственных делах, иные заботы угнетали его. Но первейшему вельможе ханства отказать во встрече не посмел.

Кель-Ахмед вплыл в садик с приторной улыбкой на губах. Он остановился у цветущего кустика китайской розы, восхищённо взмахнул руками:

– Я наслышан, повелитель, о ваших пристрастиях к редким цветам, но не думал, что в вашем уголке есть столь прекрасные творения Аллаха.

– Мне доставили их этим летом китайские купцы, – сухо отозвался Абдул-Латыф. Он никак не мог понять, что привело улу-карачи во дворец в столь неподходящий час. И Кель-Ахмед не стал долго испытывать его терпение, оправил дорогой пояс с золотыми ажурными бляхами и промолвил вкрадчиво:

– Наслышан я, что и в гареме вашем объявилась прекрасная роза.

Абдул-Латыф побледнел, но сумел улыбнуться и кивнуть вопрошающему лику главы ширинского клана:

– В моём гареме целый цветник из прекрасных роз. О какой из них говорите вы, почтенный эмир?

Кель-Ахмед засмеялся укоризненно, покачал головой, увенчанной белоснежным тюрбаном:

– Говорю о той, которая поранила своими шипами моего любимого внука, повелитель.

Улыбка сошла с лица молодого хана, и Кель-Ахмед уже не улыбался, угрожающе прищурил глаза:

– Дворец полон слухами. Ваша сестра вернулась в лоно семьи, а вы не сообщаете об этой радостной вести её жениху, заждавшемуся своей невесты. Или вы, господин, осмелитесь нанести жестокое оскорбление роду Ширинов и не выдадите ханбику за мурзу Булата?

Абдул-Латыф почувствовал, как онемело его лицо, а вслед за этим и всё тело. Улу-карачи угрожал ему, и угроза эта была нешуточной. Как бы хотелось хану кликнуть своих «неподкупных» и скрутить оскорбившего его старика. Но старик этот лишь вершина огромной горы. Сними с вершины один камень, и другие покатятся на тебя смертоносным валом, сметая всё на своём пути. Повелитель покрутил непослушной шеей, словно ворот казакина, обшитый серебряным шитьём и речным жемчугом, стал ему тесен:

– Могу ли я довериться вам, уважаемый эмир, как мудрому и благородному отцу своему?

Кель-Ахмед крякнул тихонечко, подумал про себя: «Как он стал велеречив, а мгновение назад готов был удушить меня собственными руками. Что же случилось в ханском семействе такого, что заставило этого гордеца склонить передо мной голову?»

– Говорите же, повелитель, – кивнул он, – я всегда к вашим услугам.

– Беда случилась с ханбикой, досточтимый эмир. Сотник, уговоривший её на побег, надругался над нашей девочкой. – Абдул-Латыф смахнул несуществующую слезу и продолжал проникновенно: – Моя бедная сестра лишилась девственности. Смею ли я предложить надкушенный плод мурзе Булату – будущему главе могущественного рода Ширинов. Где укрыться мне со своей печалью, как пресечь слухи, которые могут поколебать ханскую честь и достоинство?

Кель-Ахмед недоверчиво покрутил головой: «А девчонка-то оказалась предерзкой! Осмелилась сбежать с юзбаши и предалась с ним греховной любви!» Эмир задумался. Он и сам уже не хотел настаивать на браке ханбики с Булат-Ширином. Но как упустить редкую возможность соединить брачными узами ханскую кровь великого Улу-Мухаммада и Ширинов. Брак этот должен был прибавить и веса, и могущества его роду. Тень улыбки коснулась лица старого эмира, он огладил старательно подкрашенную хной бородку:

– Позвольте помочь вам, повелитель, я знаю, как скрыть позор вашей сестры.

Абдул-Латыф с недоверием взглянул на улу-карачи.

– В эту осень меня покинула одна из моих дорогих супруг, – продолжал Кель-Ахмед. – Теперь я свободен для новых брачных уз, но ханбике придётся довольствоваться участью четвёртой жены.

– О Всемогущий Аллах! – глаза Абдул-Латыфа блеснули непритворной радостью.

– Надеюсь, повелитель, вы дадите за своей сестрой достойное приданое? И не позволите ей больше сбегать от своей судьбы?

– Досточтимый эмир, я постараюсь удивить вас своей щедростью. А ханбике больше не удастся провести меня. Дайте два месяца, и по истечении этого срока Гаухаршад станет вашей женой.

– Я согласен, – милостиво кивнул головой улу-карачи. – А теперь покину вас, дела ждут меня.

Кель-Ахмед тяжело вздохнул. Впереди его ждал трудный разговор с любимым внуком. Как было объяснить Булат-Ширину, что невеста мурзы вскоре станет женой его деду? Улу-карачи был достаточно умён для того, чтобы не распространяться перед внуком о позорном изъяне невесты, которую он готовил для своего ложа. А все другие причины, какие перебирал в своей голове старый эмир, были лишь ничтожным поводом для расторжения помолвки между Булат-Ширином и Гаухаршад.

Абдул-Латыф, оставшись один, расправил плечи. Теперь он мог действовать, и ничто не должно было ускользнуть от его внимательного взора, ничто, что могло раскрыть позорное падение сестры. Щёлкнув пальцами, повелитель подозвал слугу. Тот склонился перед ним – незаметный, щуплый, с мягкими движениями ночного зверя. Этого татарина, добытого с боем в причерноморских степях, Абдул-Латыф привёз с собой из Акмесджита. С ним он был долгие двенадцать лет. Ему молодой господин поручал самые щекотливые поручения.

– Мы говорили с тобой о шакирде, который принёс мне весть о ханбике, – напомнил ему Абдул-Латыф.

Слуга, не глядя в глаза господина, негромко отвечал:

– Я узнал, мой повелитель. Шакирд проживает в медресе достопочтенного хазрата Касыма.

– Ступай туда на закате. – Абдул-Латыф поднялся из кресла, запахнул расстёгнутый казакин. – Я не хочу больше ничего слышать об этом человеке.

– Внимание и повиновение, мой господин, – отвечал слуга.

Глаза Геворга скользили по строкам мудрого Омара Хайяма:

Он перечитывал завораживающие строки ещё и ещё раз, но не мог поймать божественной сути, ухватить то важное, что ускользало от него. Он не выходил из своей кельи много дней. С того момента, когда, притаившись у Ханских ворот, проследил путь «неподкупных», вёзших во дворец связанного отца и ханбику. Юноша убеждал себя, что не желает знать ничего о том, что происходит в эти дни за высокой оградой дворца повелителя. Геворг уверял самого себя, что навсегда вырвал из сердца любовь к жестокой девушке, презревшей его чувства, и привязанность к отцу, которого обрёк на муки.

За низкими дверями послышалось чьё-то бормотание: кто-то пытался проникнуть к нему, а другой, невидимый, удерживал его от этого шага. Но вот дверь скрипнула. Геворг покосился на вошедшего, не меняя позы. В проёме замер дядя – Хыяли-ага. У сотника было заледенелое, почерневшее лицо, он не произнёс ни слова, а Геворг уже знал: дядя принёс весть о смерти отца. Юноша поднялся, вгляделся настороженно в начальника охраны, по лицу Хыяли трудно было понять, ведает ли он, кто указал убежище Турыиша слугам повелителя. Страха в сердце не было и раскаяния тоже. Если б дядя выхватил сейчас саблю, Геворг и не пошевелился бы. Его путь уже предначертан Всевышним, и всё, что совершилось его руками, свершилось по божественному проведению. Если так угодно Аллаху, он примет смерть сейчас и здесь, от руки дяди, которого полюбил всем сердцем. Но Хыяли не выхватил сабли, притянул племянника к себе, похлопал по плечу и произнёс сдавленно:

– Твой отец умер, сынок. Пойдём, мы проведём эту ночь в благочестивых молитвах у тела, а утром предадим его останки земле.

«Не знает, – с равнодушием подумал Геворг. – Значит, не угодно Аллаху, чтобы я умер сейчас». Он вздохнул тяжёло, поднял кушак с пола, подпоясал суконный чапан. Юноша думал о том, что всю ночь проведёт около казнённого отца, которого сам же и обрёк на гибель. «А может, сказать дяде?», – терзающая душу мысль повернулась в голове и тут же утихла.

Они вышли из кельи, их провожали сочувствующие шакирды. Один говорил ему слова соболезнования, другой поглаживал по спине. Юзбаши Хыяли задержался на пороге медресе с почтенным хазратом. Касым-хаджа стоял на холодном ветру в накинутом поверх просторного кулмэка стёганом халате, говорил что-то негромкое юзбаши, поглядывал на Геворга. В его глазах юноша и увидел мгновенный всплеск ужаса, и рот, который распахнулся в беззвучном крике. Хазрат закричал громко, изо всех сил, но Геворг этого вопля уже не услышал. Длинный кинжал, метнувшийся из-за поленницы, пронзил его грудь, и сын Турыиша пал на снег, кропя его красными, быстро расплывающимися пятнами. В поднявшейся суматохе никто и не заметил неприметной тени, оторвавшейся от стены медресе и исчезнувшей без следа в сгустившихся серых сумерках.