– Ты недостойна называться моей сестрой и не можешь быть дочерью благороднейшей нашей матери, – Абдул-Латыф цедил слова сквозь зубы, не в силах даже смотреть на непокорную Гаухаршад. Ханбика не позаботилась поклониться ему, стояла перед ним прямо и смотрела дерзко и независимо. Последние слова брата заставили её насмешливо фыркнуть.

– Не смей! – резко обернувшись, он обжёг сестру гневным взглядом. – Не смей плескать на имя матери яд своих речей! Тебе никогда не обелить своих грехов, ты – ничтожней последней рабыни в моём дворце! Тебе неведома ханская честь, какую предписывалось блюсти нашими высокородными предками! Аллах Всемогущий, ты не могла быть рождена от благородных наших родителей, такое исчадие ада мог породить только Иблис!

– Остановитесь, мой брат, – ханбика гордо вскинула голову, – ваши оскорбления вызваны досадой. Я не подчинилась вашим требованиям выйти замуж за ширинского мурзу, и только потому вы подвергаете меня незаслуженным оскорблениям?

Абдул-Латыф остекленевшим взглядом уставился на сестру:

– О Всемилостивый Аллах, взгляни на эту лгунью и притворщицу! Она называет белым, указывая на чёрное.

– Должно быть, долгое ожидание нашей встречи повредило ваш рассудок, – со вздохом произнесла Гаухаршад. – Вы не понимаете, что говорите. А я устала, вся пропахла дымом и конским потом. Я желаю отправиться в бани.

Хан стиснул руки, останавливая слова изобличения, уже готовые сорваться с его губ:

– Пусть будет так, ханбика, в своих тряпках вы похожи на нищую кочевницу, погоняющую стадо коров. Прислужницы приведут вас в порядок, а потом мы продолжим нашу беседу.

Абдул-Латыф хлопнул в ладоши. В распахнутых дверях явились две высокие, хмурого вида женщины.

– Кто это? – с недоумением вопросила Гаухаршад. – Куда вы дели моих невольниц?

– Отныне вы будете пользоваться услугами этих служанок. Они обе немы и к тому же преданы мне, – холодно отвечал повелитель. – Отправляйтесь с ними в бани и не смейте спорить со мной, ханбика, чаша моего терпения скоро иссякнет.

Гаухаршад притворно вздохнула. И хотя при виде мужеподобных невольниц сердце её сжалось от предчувствия беды, ханбика ничем не показала этого. Гордо вскинув голову, словно на ней была не грязная, оборванная одежда, а ханская шуба, Гаухаршад ступила на женскую половину.

Абдул-Латыф отвернулся от захлопнувшихся дверей, поманил пальцем затаившегося за троном главного евнуха. Тот выкатился колобком, склонился низко, насколько ему позволяли округлые телеса:

– Слушаю и повинуюсь, мой хан.

– Ты отдал приказ кендэк-эби[42]?

– Да, светлейший господин, старуха уже ожидает ханбику в банях.

– Прикажите ей явиться ко мне, как только она осмотрит госпожу. И пусть Всевышний не лишит кендэк-эби разума, а язык не произнесёт ни звука до того, как я дозволю вести речи. Если посмеет ослушаться, мой нукер снесёт ей голову!

– Да, повелитель, я прослежу, – трепеща пролепетал служитель гарема.

Гаремная кендэк-эби с важностью шествовала по дворцу, грузную старуху сопровождал молчаливый нукер. Повитуха раздувалась от гордости. Кто из слуг удостаивались такой чести: быть принятыми самим великим ханом и хранить тайны сильных мира сего? Перед дверями приёмной старуха оправила покрывало, огладила красно-жёлтый камзол: она решала, какой награды просить у повелителя за своё молчание.

Абдул-Латыф грозно взирал на неё. «Хан не похож на своего отца, – с самодовольной улыбкой подумала повитуха. – Говорили, что он пошёл в своего деда-кочевника. Но кто знает истину, коли юная ханбика занималась столь непотребными делами, только Всевышнему известно, не грешила ли её мать!»

– Говори, – строго вопросил хан, – ты осмотрела госпожу?

– Да, мой повелитель, – старуха торопливо поклонилась. – Нам пришлось дать ей сонного отвара.

– Говори, – снова потребовал он.

– Ошибки быть не может, повелитель, наш цветочек-ханбика испробовала мужских ласк.

Абдул-Латыф с хрипом выдохнул, вскинул руку, словно для удара. «Какой позор!» Он поймал заинтересованный, любопытный взгляд старухи, подумал отстранённо: «Следует уничтожить всех, кто знает об этом деле. Слава Аллаху, я вовремя принял надлежащие меры, и круг этих людей узок».

А повитуха, уже обречённая на смерть, заговорила вновь, качая седой головой:

– Ханбика с самого рождения причиняла вашему роду одни неприятности, повелитель! Она пожелала появиться на свет в день кончины вашего отца. Провидцы в этом случае говорят, что новорождённый забирает душу умершего. А ещё своим приходом в этот мир она едва не убила вашу мать. Не многие помнят об этом в гареме, мой господин, все уже давно умерли, а я знаю, в каких мучениях произвела прекрасная ханум на свет свою дочь. Только Всевышний помог ей не расстаться с жизнью.

Старуха подобралась поближе, зашептала:

– И не то беда, что сестра ваша не девственна. Если пожелаете, я научу ханбику, как обмануть супруга в брачную ночь. Страшно другое: не принесёт ли прелюбодеяние свой приплод.

Абдул-Латыф в ужасе отшатнулся от старухи. Он даже в страшных кошмарах не мог представить подобного.

– Как же узнать, случится ли это с Гаухаршад? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Мне следует понаблюдать за госпожой несколько дней, мой господин, и клянусь, скоро откроется вся правда.

– Хорошо, – Абдул-Латыф устало махнул рукой. – Вы вчетвером будете заперты в покоях ханбики. Мои нукеры доставят вам всё необходимое. Я запрещаю общаться даже с птицами. Пусть тайное останется тайным.

– Слушаюсь, мой господин, – поклонилась старуха.

Гаухаршад задумчиво перебирала бахрому тёплой шали, накинутой на её плечи. Уже несколько дней она жила в покоях, запертая с немыми прислужницами и отвратительной старухой. Её не страшил гнев брата, а его молчание было только на руку. Гаухаршад не желала видеть хана и выслушивать его оскорбительных речей. Беспокоило только одно: она не знала, где держат Турыиша. Перед её глазами страшным воспоминанием вставало окровавленное лицо любимого. Ханбика содрогалась от дурных предчувствий и сжимала кулачки. Она не позволит Абдул-Латыфу распоряжаться её жизнью, не для того она покинула Крым! Завтра же, набравшись сил, она потребует отвести её к повелителю, завтра же! Она заставит царственного брата освободить Турыиша и избавить её от заточения.

Ханбика оторвала взор от окна, на котором мороз уже нарисовал снежные узоры. Ею овладевала вялость, ни о чём не хотелось думать и спорить. Девушка подвинула к себе корзинку с золотым вышиванием, в детстве она ненавидела, когда няньки заставляли её заниматься вышиванием, а сейчас сама взялась за иглу. За монотонным занятием уходили прочь томительные часы ожидания. Игла трудилась над шёлком, протягивала за собой золотую нить, а думы ханбики витали в далёкой охотничьей землянке на берегу Кабана: «Как они нашли нас? Я не верю в злой рок!» Гаухаршад уставилась на ажурную вазу, наполненную яблоками, которые чудом сохранились в зимней стуже. Она смотрела и не видела ничего, что-то важное ускользало от неё, и это важное ханбика пыталась ухватить за невидимую нить. И вдруг охнула, выпустив иглу, уколовшую палец. «Геворг, – пронеслось в её голове. – Только он один знал, где мы скрываемся!» Она сжала пораненный палец, капля крови выступила на нежной подушечке. Ханбика смотрела на неё и с трудом сдерживала дрожание губ: «Он же его сын! Как он мог предать собственного отца? Муки ада ждут Геворга за это страшное деяние, а если ад забудет о нём, я сама достану предателя!»

Завозилась в своём углу старуха, и Гаухаршад кинула на неё злой взгляд. Нет, она не желает сидеть сложа руки, потребует встречи с повелителем сейчас же. Она уже приготовилась кричать и топать ногами столько, сколько потребуется для того, чтобы призвать властолюбивого брата, как двери покоев бесшумно растворились. Сотник Тау склонился перед госпожой:

– Повелитель приказывает вам следовать за мной, высокочтимая ханбика.

Тау был огромен так, что, даже склонившись, загораживал собой выход.

– Что в этот раз придумал мой брат? – холодно поинтересовалась дочь хана.

– Тау не знает, – ответствовал «неподкупный». – Тау – лишь стрела господина. Куда рука великого хана пошлёт меня, туда я и направляю свой путь.

Гаухаршад дёрнула плечом:

– Передай своему господину, что я никуда не пойду!

Сотник распрямил согнутую спину, уставился на ханбику строгим непроницаемым взглядом:

– Если вы не пойдёте, госпожа, да простит меня Аллах, я потащу вас силой.

Гаухаршад вздрогнула от отвращения, словно ощутила на себе огромные ручищи воина.

– Хорошо, – сквозь стиснутые губы выдавила она, – я пойду.

«Ты ответишь мне, Абдул-Латыф, – в бессильной ярости подумала она. – Ответишь за моё унижение!»

Немые прислужницы спешили за ними по переходам дворца. Старуха охала и жаловалась на больные ноги, но тащилась следом. «Моя свита, – с горечью думала Гаухаршад. – Так он обращается со своей сестрой, с высокородной дочерью хана Ибрагима! Придёт время, и мои проклятья обрушатся на твою голову, Абдул-Латыф! Я не забуду ни одного мгновения моего заточения, ни единого унижения! Берегись же, брат, моего гнева!»

Тау привёл их к решётке, ведущей в сад. Гаухаршад зябко поёжилась:

– Повелитель обезумел! Он желает, чтобы я прогулялась по саду в такой мороз?

Сотник окликнул стражников, и те принесли овчинные, длиннополые бешметы. Ханбика сморщила свой носик:

– Я не надену, они вобрали в себя всю вонь скотобойни!

Тау поклонился с почтением, но холодный голос его прозвучал угрожающе:

– Тогда госпожа отправится на мороз раздетой.

Она притопнула сапожком по каменным плитам, но протянула руку к бешмету. Дорожки были расчищены недавно, и они шли по ним, иногда соскальзывая в наметённые ночной пургой сугробы.

Грубо сколоченный помост возник внезапно. А рядом молчаливые воины повелителя и сам Абдул-Латыф в накинутой на плечи красной шубе, подбитой тёмным, искрящимся соболем. Ханбика замерла, не веря собственным глазам. На помосте на коленях стоял Турыиш, рядом с ним ханский палач поигрывал огромным топором. В его мощных руках топор отливал зловещим блеском, и ханбика вдруг отчётливо разглядела на лезвии затейливую вязь арабского письма. Дрожь охватила Гаухаршад. Она обняла себя за плечи зябким, неуверенным движением, перевела непослушный взгляд на юзбаши. Турыиш с трудом держался на коленях. Избитое тело его клонило в сторону, глаза прикрывали распухшие веки, а запёкшиеся в крови губы неслышно шептали молитвы.

– Повелитель! – Она упала в снег, уцепилась за ичиги брата. Слова раздирали её горло, но она заставила себя молить, пытаясь заглянуть в холодные глаза Абдул-Латыфа. – Я сделаю всё, что вы прикажете, брат мой, молю вас. К вашей мудрости, великий хан, обращаюсь. Откройте кувшин ваших милостей и излейте их в кубок всепрощения! Мой сотник не виновен, я приказала ему!

Она услышала чей-то гнусавый голос, и с отчаянием обернувшись, разглядела около Турыиша дворцового имама. Имам, тряся пегой, козлиной бородкой, торопливо произнёс слова молитвы и обратился к приговорённому:

– О мангыт, помолись и скажи нам свои желания, ибо стоишь ты в конце земного пути.

– Абдул-Латыф! – она с молящим, отчаянным криком вцепилась в рукав ханской шубы. Повелитель, казалось, не видел её обезумевших глаз, не чувствовал требовательных рук, теребивших его. Глядя на приговорённого к смерти юзбаши, он промолвил раздражённо:

– Тебе, юзбаши, не укрыться в спасительной тени Аллаха, когда придёт тот день, и не будет иной тени, кроме тени Его. Вспомни, чему учили нас заповеди Пророка[43]!

На губах осуждённого мелькнула горькая усмешка:

– Пусть Всевышний сам оценит бездну моего падения, хан, я отдаю себя в руки Всемогущего Судьи и свидетельствую, что нет божества, кроме Аллаха, и Мухаммад – посланник Его!

Абдул-Латыф подал знак. Гаухаршад, словно взлетевшая птица, взмахнула широкими рукавами камзола, кинувшись к Турыишу. Она желала укрыть его в своих спасительных объятьях, но «неподкупные» бросились на неё. Ханбика вопила и плевалась, яростно отбивалась от мужских рук, удерживающих её. Бешмет спал с плеч, но она этого не заметила. Воины боялись причинить вред сестре повелителя, и лишь потому ей удалось вырваться и броситься к помосту:

– Турыиш!

Взгляд его ещё успел скользнуть по лицу Гаухаршад, и слабая улыбка замерла в уголках рта:

– Не плачь…

Так и не высказанные слова повисли в холодном воздухе. Палач торопливым движением прижал голову юзбаши к тяжёлому чурбану, топор взлетел и с глухим стуком опустился на человеческую плоть. Фонтан крови брызнул в лицо ханбики. Она ощутила её липкость и тёплоту и солоноватый привкус на губах, она даже услышала свой собственный, неузнаваемый, звериный крик и провалилась в спасительную чёрную глубину.