Геворг стоял в толпе праздных горожан и с нетерпением ожидал торжественного выезда повелителя. Путь молодого хана лежал в Соборную мечеть, где всех правоверных ожидала священная молитва первого дня месяца Рамадан. Геворг не мог отвести взгляда от повелителя. Абдул-Латыф был ненамного старше его, но сколько величия и достоинства было в нём. Венец высокого происхождения и власти делал казанского хана выше ростом и мощней в плечах. Геворг неотступно думал лишь об одном: «Я мог сравняться с великим господином в положении. Я мог стать возлюбленным ханбики, если бы мой отец не перешёл дорогу!» Юноша скрипнул зубами и крепко стиснул резную рукоять кинжала. Чья-то успокаивающая рука коснулась плеча Геворга. Обернувшись, он увидел перед собой умиротворённое лицо старого хазрата Касыма:

– Я рад, мой сын, что вы вместе со всеми правоверными прибыли на праздничную хутбу[40]. Как вы устроились в медресе?

Стараясь не упускать из вида медленно продвигающегося хана, Геворг ответил своему учителю:

– Благодарение Аллаху, я устроился хорошо. Мне отвели келью для проживания и приобщения к наукам. Я живу надеждами на свершение великого чуда, ожидаю, что свет знания откроется для меня.

Хазрат с недоверием покачал головой. Его новый шакирд был слишком импульсивен. Месяц назад при их первом знакомстве юноша бросился в ноги почтенного хазрата, умоляя приобщить его к истинной вере. А недавно он вновь возник перед старцем и попросил приюта в медресе, где желал обучаться.

– Что же вы желаете познать? – вопросил его Касым-хаджа.

– Благочестивый учитель, – с пылом отвечал юноша, – я желаю познать самого себя.

– Сколько мудрецов во всём мире желали того же, юноша! – Хазрат воздел руки к небесам. – Поверьте, мой сын, только один Всевышний знает о нас всё! Ничто не укроется от Его всевидящего ока!

Геворг помрачнел, взгляд его больших чёрных глаз сузился. Повелитель уже сошёл с коня и двигался к мечети пешком, через мгновение он поравнялся с сыном Турыиша. Непроизвольным движением Геворг поправил белую чалму, носимую всеми шакирдами медресе, и рванулся сквозь толпу к хану. Он оттолкнул опешившего телохранителя и упал в ноги Абдул-Латыфу:

– Повелитель, дозвольте мне вести речи!

Непроницаемое величественное лицо молодого хана дрогнуло. Сегодня он был настроен на благочестие и потому остановил движением руки кинувшихся к юноше воинов:

– О чём твоя просьба, шакирд?

Геворг вскинул взгляд на участливо склонившегося повелителя. Смуглое лицо Абдул-Латыфа с широкими скулами и раскосыми глазами было на расстоянии руки от него.

– Мой хан, – взволнованно прошептал Геворг. – Я принёс к вашим ногам тайную весть. Мне известно убежище ханбики Гаухаршад.

Старый хазрат протискивался сквозь толпу, желая прийти на помощь ученику, потерявшему голову. Но он с удивлением остановился, когда увидел лицо казанского повелителя: оно исказилось от ярости, но юноше Абдул-Латыф протянул руку для поцелуя. Повелитель оборотился к застывшей страже и приказал:

– Доставьте шакирда во дворец, желаю побеседовать с ним наедине.

Абдул-Латыф едва дождался конца хутбы, теперь его мысли были далеки от благочестия. Как он ни пытался, не мог отрешиться от земного. «Не солгал ли шакирд? Если ему действительно известно, где скрывается Гаухаршад, я велю притащить её во дворец, даже если она нашла приют у самого Всевышнего!»

В приёмную, куда по приказу хана доставили Геворга, Абдул-Латыф вошёл быстрым, разгорячённым шагом. Он скинул на руки подбежавшему слуге соболью шубу, подбитую золотой парчой и зелёным бархатом – любимыми цветами Пророка, и оборотил нетерпеливый взор к склонившему голову юноше:

– Говори, во имя Аллаха!

– Высокородная ханбика, мой великодушный повелитель, скрывается на озере Кабан в охотничьей землянке. С ней находится её бывший начальник охраны – Турыиш-баши.

Хан гневной рукой смахнул выставленные на столике кувшины с напитками. Он уставился на мокрый ковёр, быстро впитывающий образовавшуюся лужицу: «Это проделки Иблиса, насмешки его верных слуг – джинов! Она всегда была рядом со мной, под самым носом. А я слал воинов в пограничные селения, направлял тайных гонцов в Ногаи и Крым. Всемогущий Аллах, как она могла так посмеяться надо мной?!»

– Я не припомню её начальника охраны, – нахмурившись, проговорил повелитель. – Не тот ли это юзбаши, для кого ханбика просила палача?

Геворг опустил голову:

– Да, мой господин, светлейшая ханбика однажды приказала бросить его в зиндан, а после назначила ему двадцать ударов плетью.

– Чем же её так прогневил этот военачальник?

– Мой хан, – Геворг побледнел, но всё же вымолвил непослушными губами, – должно быть, то была ревность женщины.

Абдул-Латыф резко обернулся, сверкнул глазами:

– Опомнись, неразумный, ты мараешь своим языком честь высокородной ханбики!

Геворг потупился:

– Не запачкать более, великий хан, то, что и так стало чёрным. Ваша сестра предаётся преступной страсти с начальником своей охраны, и я тому был свидетелем. Да, пусть покарает меня на месте Всемогущий Аллах, наш Справедливый Судья, если я лгу!

Повелитель отшатнулся от юноши, с ужасом глядя в эти красивые черты лица, искажённые мстительной ненавистью. Абдул-Латыф не в силах был поверить в услышанное, он бы предпочёл никогда не знать такой страшной правды. Но что если это происки его врагов, если шакирд лжёт? Хан отвернулся и с трудом промолвил:

– Ты останешься здесь до того, пока не привезут госпожу… но если ты солгал, то я сам обрушу на твою голову небеса!

За мятежной сестрой повелитель отправил самых верных, надёжных своих нукеров. Подражая дяде Хусаину – крымскому великому аге, он создал у себя отряд «неподкупных» – воинов, преданных ему, словно верные псы. Эти «неподкупные» и отправились в вечерние сумерки за взбунтовавшейся ханбикой.

Турыиш уже зажёг чадящий светильник, чтобы разогнать тьму в старой землянке. Гаухаршад, словно маленькая девочка, боялась темноты, он знал об этом, потому постарался на славу. Светильник разогнал пугающие тени, и очаг пылал в отведённом для него углу, жадно облизывал чёрные, прокопчённые бока котла. А там закипало аппетитно пахнущее варево. Юзбаши удалось подстрелить пару зайцев, и их распяленные шкурки сушились сейчас у оконца. Гаухаршад переплетала косы, длинные волосы путались в пальцах, и ханбика сердилась и тайно сетовала на то, что ей не хватает прислужниц, умевших так быстро и незаметно наладить её быт. Но только взгляд девушки останавливался на мужчине, хлопотавшем у очага, как теплели глаза и разглаживались сердитые складки на лбу. Она была счастлива, как только могла быть счастлива женщина, нашедшая взаимную любовь. Скоро они уедут из этой прокопчённой землянки. Она прихватила с собой самые дорогие драгоценности и кошель, полный золотых монет. Они смогут достойно устроиться вдали от неуёмных забот её властолюбивого брата, будут жить и предаваться радостям любви.

Турыиш разлил похлёбку в деревянные чашки, подал ханбике лепёшку:

– Вы успели проголодаться, моя госпожа?

Она засмеялась лукаво:

– Ты знаешь, как велик мой голод. Тебе не утолить его вовек.

Он улыбнулся в ответ открытой, обезоруживающей улыбкой, которую она так любила:

– Если вы посчитаете меня достойным, я утолю и этот ваш голод.

Мужчина подал деревянную чашку и сплёл на мгновение свои пальцы с её ладонью. Их глаза сияли не в силах оторваться друг от друга.

С надсадным скрипом распахнулась низенькая дверь. Воины, пригнув головы, один за другим вваливались в тесноту землянки. Гаухаршад громко вскрикнула то ли от страха, овладевшего ею, то ли от обжигающей боли опрокинутой на неё плошки с горячей похлёбкой. Чьи-то бесцеремонные руки схватили её и потянули на морозный воздух улицы. Ханбика кричала, вырывалась и пыталась пнуть ногой дерзкого нукера. Сопротивляющуюся, её вытолкнули на снег, грубо подняли, накинули на плечи чей-то пропахший потом бешмет.

Воины били юзбаши, тешились превосходством вооружённых людей над безоружным. В крови был перепачкан весь истоптанный пятачок зимнего покрова. Гаухаршад кинулась на озверевших мужчин, колотила по их взмокшим спинам стиснутыми кулачками, выкрикивала с отчаянием:

– Всех велю казнить, ничтожные рабы! Повелеваю подчиниться своей госпоже, пока вы не лишились неразумных голов!

Кто-то поймал её сзади в тиски жёстких рук, держал крепко, не давал шелохнуться. Хмурый воин, огромный как гора, с перечёркнутым шрамом лицом тяжело опустился на колено:

– Приветствую вас, госпожа ханбика. От имени повелителя вам велено следовать с нами в Казань.

Она охнула, узнав его. Воин был главным среди «неподкупных» хана Абдул-Латыфа, о его силе и мощи ходили легенды. Никто не знал истинного имени воина, но все звали его сотник Тау[41].

Отчаяние, владевшее ею, испарилось. Эти воины знали, что она – ханская дочь. Они не были рыскавшими голодными разбойниками, которые искали лишь наживы и развлечений. Им она могла и приказать.

И Гаухаршад приказала, сурово сдвинув брови:

– Я повелеваю вам, сыны собак, не смейте трогать моего слугу!

– Слушаю и повинуюсь, госпожа, – с неохотой отозвался Тау.

Он дал знак, и «неподкупные» отступили от Турыиша. Юзбаши пошевелился на снегу, тяжело простонал. Воины подхватили мужчину под руки, бросили бесчувственное тело поперёк седла. Подвели жеребца к ханбике. Она вскочила на него легко, покосилась сердито на сотника, протягивающего ей покрывало.

– Прикройтесь, светлейшая госпожа, – тихо, но твёрдо проговорил Тау. – Мужчины смотрят на вас.