Рано утром, когда я только успела встать с постели и затопить, постучала почтальонка, большая и крикливая женщина. Едва переступив порог, она начала громко возмущаться:

— Ну и хатенка! Собачья конура, не могли для учительницы лучше найти. Порядочки!

Я настороженно молчала. Прежде ее возмущение не шло дальше моей одежды и соседей. Почему ей вздумалось вдруг пожалеть меня?

Она огляделась и сердито продолжала:

— Опять будешь улицу топить? Ну и ну! Требовать надо, требовать! Чтобы прислали печника трубу переложить. Учительнице они обязаны. Замерзнешь тут, и никто не узнает. Грамотная, образованная, а за себя постоять не можешь. Да я бы им душу вон выпустила.

Она громко вздохнула и достала из сумки конверт:

— Вот весточка тебе. Небось, заждалась?

Обычно почтальонша швыряла на стол конверты с таким видом, будто я виновата, что мне пишут, а ей из-за этого приходится тащиться с письмами на край поселка.

Я протянула руку за письмом, уже не сомневаясь, что сегодня ей что-то от меня нужно. Она не заставила себя долго ждать. Взяла табурет, подсела к столу и начала крикливое и длинное объяснение. Оказалось, ей потребовалось написать жалобу на тех, кто неправильно осудил ее мужа. «Грамотные грамотную лучше поймут» — поэтому она решила рассказать свои обиды мне, чтобы я за нее написала. Тем более я учительница, а Вова ее ученик нашей школы, значит, обязана я ему помочь, ему и ей.

Сначала мне было жалко ее: пятый год она за мужем по таежным дорогам ездит, куда отправят его — туда и она, сколько лишений ей пришлось перенести. Но чем дальше я слушала, тем сильнее запутывалась в ее рассказе.

Когда почтальонка закончила, я пообещала подумать, а потом уже дать ответ, буду ли писать жалобу. Она закусила губу, но показывать недовольство раньше времени не решилась. Попрощалась и ушла, сердито топая валенками.

А мне нужно было кое-что обсудить с собой наедине, понять.

Странно, но у ее «Вовочки» и одного из моих учеников хмурого усача Гулько причины судимости оказались схожими. И я почувствовала, что должна, обязана разобраться, что же случилось с Гулько.

После очередной беседы в отряде, когда мы со Степановым остались в его кабинете составлять план на второе полугодие, я робко спросила начальника отряда, могу ли ознакомиться с делами своих учеников. Степанов обычным своим тусклым голосом ответил:

— Вы должны знать дела своих учеников. Я как раз взял десятка два папок получше ознакомиться: характеристики надо писать, год кончается. Кого хотите посмотреть?

— Гулько, — не задумываясь, ответила я.

Степанов пожал плечами.

— А что у него интересного? Убийство в пьяной драке. Он и первый срок имел за драку. Может, кого другого посмотрите? Голованов, например, вагоны с пушниной отцепил, очистил и божится на суде, что все один. Вот, почитайте.

— Сначала Гулько, — ответила я.

Степанов выложил на стол дело Гулько, и я стала читать.

В далекий таежный леспромхоз Гулько приехал после освобождения, видимо, в надежде на спокойную жизнь. А жизнь там была, увы, не очень-то спокойная. Водку в леспромхоз привозили редко, зато уж сразу по вагону. Ее раскупали в день привоза всю и начиналось дикое пьяное веселье. Заканчивалось оно всегда дракой, после которой лесорубы с трудом поднимались по утрам.

К этому привыкли: никто ни на кого не жаловался, не подавал в суд. И вдруг в одно похмельное утро один из лесорубов не смог подняться с постели совсем — оказался мертвым. Началось следствие. Нужно было найти виноватого, и его нашли. Кто-то вспомнил, что именно Гулько больше всех пострадал в предыдущей драке и, кажется, от убитого, другому припомнились слова, которыми когда-то убитый оскорбил Гулько. Сам Гулько откровенно признался: был настолько пьян, что ничего не помнит.

Следователь не сумел найти ни одной неопровержимой улики. Зато подробно перечислялись всякого рода «косвенные» доказательства и внушающие подозрение черты характера обвиняемого: и нелюдимый-то он, и мстительный, и товарищей у него не было. А главная причина, почему подозрение пало именно на Гулько, — читалась между строк: в леспромхозе чужой, проработал всего четыре месяца и сидел прежде за драку…

Виновен ли Гулько на самом деле? Не знаю. Во всяком случае, вина его не доказана, и я на верю, что он — убийца. Может, надо было судить все двадцать человек, затеявших эту страшную драку, где швырялись поленьями? Может, настоящий убийца и до сих пор не подозревает, что именно его удар оказался смертельным? Конечно, точно взвесить вину каждого из двадцати гораздо сложнее, чем посадить на скамью подсудимых одного, уже судимого прежде…

Но неужели достаточно убедительным показались суду слова директора леспромхоза, что и до появления Гулько, «крикуна, которого в лагере, видать, только правам обучали», были в поселке драки, но все «кончалось хорошо», а появился «этот, которому слово не так скажешь — зверем смотрит и все требует: то радио ему подай, то простыни чистые, так сразу же и человек погиб». Неужели такое может подкрепить обвинения? Ведь если Гулько требовал нормальных условий, значит, он хотел здесь жить, осесть попрочнее — не разумней ли сделать такой вывод?

Директор закончил свои показания мрачными словами о том, что «горбатого могила исправит». А я читала и не могла отделаться от мысли: черня Гулько, директор фактически обелял себя, защищался. Так и чуялась мне в его словах тайная мыслишка: как бы не привлекли к ответственности его, директора, не сделавшего ничего, чтобы пресечь пьяные драки…

В рассказе почтальонши о своем «Вовочке», в общем-то, было мало общего с историей Гулько. Вовочка тоже работал в леспромхозе, но он не был раньше судим, на него никто не обижался. Наоборот, им гордились, его превозносили. Бригадир передовой бригады, он обеспечивал каждый месяц двести процентов плана. За это ему выделяли лучшую технику, премировали, а «незначительные недостатки» характера просто не замечали или не хотели замечать. Жена его была очень довольна им. Моложе ее на пять лет, красивый и сильный, он не засматривался на хорошеньких девушек, помогал ей по дому и всю зарплату приносил домой. «Другие вон какие, домой ни копейки не приносят, — говорила она мне, — разве Вовку с ними сравнишь!»

Вовочка не терпел обидных слов ни в свой адрес, ни в адрес любого из членов бригады. Поэтому, отметив с товарищами очередную зарплату, он вел свою бригаду на поиски обидчика. Если такового не было, то находили замену по принципу: «Ты виноват уж тем, что хочется мне драться». Вовочке было скучно, бурлила разгоряченная водкой кровь, и ему необходимо было хотя бы раз в две недели кого-нибудь отменно поколотить. Жена, правда, изредка проявляла беспокойство: а вдруг «обидчики» соберутся и отомстят ему. Но он только смеялся в ответ: мстить ему, за которого начальство и бригада встанут стеной? Даже смешно! И она успокаивалась: повзрослеет — сам остепенится. А пока еще не пришло время повзрослеть, Вовочка во главе бригады тешился тем, что на несколько дней пригвождал людей к постели.

Однажды они избили одного шофера за то, что тот вовремя не приехал за бригадой после конца смены. Шофер пытался объяснить разбушевавшейся бригаде, что его послали за другими лесорубами, что он всего лишь шофер и выполняет распоряжения начальства. Но бригада была непреклонна. Однако избитый не остался лежать и стонать, как его предшественники, а дополз до санчасти и попросил «снять» побои и дать ему справку. Наутро он пришел с этой справкой к руководителям леспромхоза. Вызвали Вовочку, уговорили произнести публичное извинение и все замяли. Сделали это так поспешно, что ни сам Вовочка, ни бригада ничего не осознали. Не осознала и жена.

«Подлец какой! — говорила она мне об избитом шофере. — Ну, пусть неправильно его побили, так мог же поговорить с Вовулей, когда он протрезвел. Дал бы в морду ему, что ли, один на один. А то ведь додумался побои снимать. А кто нынче не дерется? Только одни жену втихомолку дубасят, а Вова, он открытый, любит, чтоб со звоном было».

«Открытый Вова» извинился, но затаил обиду. И уж после следующей зарплаты и попойки несчастный шофер был избит так, что бригада разошлась по домам успокоенная: теперь не доползет и до санчасти. А утро встретило передовую бригаду ошеломляющей новостью: сразу после избиения товарищ шофера посадил его в машину и повез в город. Предпринимать что-то оказалось поздно, дело было передано в суд.

Напрасно руководители леспромхоза пытались «выручить» лучшего бригадира; были и поручительства, и характеристики, в которых Вова выглядел чуть ли не героем. Приехал следователь прокуратуры, опросил всех избитых раньше, все записал и ознакомил руководителей с выводами. Выводы эти, видимо, испугали начальство, и оно, несмотря на слезы и просьбы жены, не стало больше ходатайствовать о Вовочке. На суде прокурор заявил: «Перед вами, товарищи, главарь уголовной банды. Только так можно рассматривать совершенные этим человеком преступления». Слова эти заставили Вовочку побелеть, как мел, и озадачили настолько, что он перестал повторять: «Поверьте! Я больше не буду», — и только сдавленно всхлипывал.

«Какой же он главарь банды? — спрашивала меня его жена. — Они что, сумасшедшие там, в суде? Ну, подрался, так с кем же не бывает. Разве можно за такое сразу десять лет давать да еще строгого режима?»

Что ей ответить? С одной стороны, бригада ее «Вовочки», напившись, действительно превращалась в шайку, а с другой — это были его товарищи по работе, одного из которых он нес на себе пятнадцать километров, когда тому упало на ногу дерево. Так кто же он все-таки, ее Вовочка? Мне думается, он один из тех парней, которые есть в каждой школе и почти в каждом классе. У нас, когда я училась, тоже был один такой. Ему ничего не стоило просто так, походя ударить кого-нибудь по голове, пнуть, подкараулить после школы, искупать в грязной луже. Его все боялись, и никто не решался жаловаться на него. Как и каждого «князька», его окружала подобострастно-преданная дружина, готовая идти за ним в огонь и воду. Будущее этого парня мне неизвестно, но Вовочка, по-моему, как раз из таких же. Ему нравилось, что за ним идут — неважно куда и зачем. Нравилось ощущать свою власть и силу, а чем все это может кончиться — мыслями об этом он себя не утруждал.

Нет, жалобу на тех, кто осудил «Вовочку», я писать не стану. Правильно его осудили, зря только не судили вместе с ним и фактических его соучастников — руководителей замалчивавших избиения. Но не писать же об этом жалобу?

Учится Вовочка в седьмом классе у Татьяны Николаевны. Не на пять, а на все десять лет выглядит он моложе своей жены — сытый и, кажется, вполне довольный собой. Понял он хоть что-нибудь или, как и жена, убежден, что с ним поступили несправедливо?

Гулько — другое дело. Я должна попытаться ему помочь.

Я рассказала все Степанову, спросила, как, с какого конца лучше взяться за это дело.

Он ответил не сразу, как всегда глядя куда-то в сторону.

— Напишите в Верховный суд. Только надо приложить копию приговора. У Гулько она, конечно, есть, попросите у него.

Легко сказать — попросите. Придется все объяснять Гулько. А вдруг ничего из этого не получится, не смогу я ему помочь и зря только вселю надежду? Страшно…