Сочинение на тему: «Кто мне больше всего понравился в повести «Тарас Бульба» и почему?»
«Мне в повести больше всех понравился Андрий. Он отвечает моим мыслям, и я считаю, что Тарас просто старый дурак, который никогда не испытывал настоящего чувства к женщине и потому не понял сына. За что он убил сына? За то, что тот не захотел повторить его глупую жизнь и быть таким же, как Остап. Ради чего они терпели муки? Можете мне ставить двойку, но я считаю Остапа и Тараса одинаковыми дураками. Что родина? Клочок земли, из-за которого поколения дикарей убивали и будут убивать друг друга. Разве сравнится с этой родиной женщина, которую любишь? Тот, кто хоть раз испытал прелесть женских ласк, поймет и никогда не осудит Андрия. Во всем, даже по отношению к матери, — он выше отца и старшего брата. Их сердца жестоки, а его сердце открыто любви. Он не виноват, что полюбил женщину, которая не пошла за ним. Я сам люблю и поэтому понимаю его. Мне ничего не надо, кроме ответной любви, но я не могу добиться даже письма, в котором будет высказана хоть какая-то надежда. Видно, всем женщинам нравятся только жестокие мужчины, которые стоят над ними с кнутом. Вот и вы глаз не сводите с Барбакова, хотя он позволял себе измываться над вами как хотел. Он-то как раз из тех идиотов, которые ради своих принципов готовы принять казнь Остапа и смерть Тараса Бульбы. Женщина ему не нужна, если она будет у него, он превратит ее в собаку. Такие, как он, не умеют любить, но их-то как раз, видно, и любят. Я тоже могу быть жестоким, но не хочу. Я люблю вас, и хочу только одного: добиться ответной любви. Или вы боитесь запачкаться о зэка? Так знайте, что в чувстве своем я намного сильнее тех, кто мнет траву на свободе! Да и немного осталось мне за этим забором. Я согласен ради вас на все, только ради вас, для вас и больше ни для кого на свете. Неужели вас и это не трогает? Неужели вы такая бесчувственная, и вашу мраморную холодность ничем не расшевелить? Или вам нужны от меня красивые слова о любви к родине? Пожалуйста, считайте то, что написано здесь, просто письмом, а сочинение я потом напишу о Тарасе Бульбе: какой он хороший, и вообще. Видите, ради вас я согласен и на это. Неужели вы так и не ответите мне? Я буду ждать. Знайте, что я люблю вас, как никто и никогда любить вас не будет.
«В повести «Тарас Бульба» мне больше всего понравилась мать. Нет, понравилась — это не то, неправильно: и Остап и Тарас тоже нравятся мне. Они настоящие люди, и если бы все были такими, наверное, очень хорошо жилось бы на земле. Но когда читали вы нам отрывки, меня больше всего задело то место, где мать прощалась с сыновьями. Как она гладила их волосы, как ласкала спящих и как тяжело было на ее душе. Надо же так сильно написать! Я чуть не заплакал, да и, наверное, заплакал бы, если бы был один. Я не могу рассказать, что чувствовал, когда читали вы это место, нужные слова вертятся на языке, а когда начнешь писать — пропадают. Простите, что сочинение такое маленькое. Я еще не умею писать о своих чувствах, но мать мне очень жаль.
Ровно в семь утра я срываю с себя одеяло, вскакиваю и даже делаю зарядку. А потом надеваю ватник, который подарила мне директор школы, и бегу за дровами. Все это продиктована, увы, необходимостью. К семи утра моя квартира превращается в самый настоящий холодильник.
Зима напала на наш поселок, как вероломный враг, без предупреждения. Все вокруг отчаянно сопротивляется ей. Река взметает вверх осколки льдин, разбивает их друг о друга, выкидывает на берег. Ей, видно, совсем не хочется сдаваться в ледяной плен. Громадное красное солнце, раскаленное от тщетных усилий победить холод, висит над поселком, но тепло его не доходит до земли.
С трудом приходит тепло и в мою квартиру. Сначала вся она заполняется удушливым дымом, и мне приходится раскрывать настежь двери. Но это с некоторых пор лишь веселит меня. Я насмешливо поглядываю на странное изогнутое сооружение, именуемое трубой, — оно как раз и дымит, — и продолжаю подкидывать дрова. Я знаю, что победа будет за мной, надымит, но потеплеет.
Зима свирепствует, а жизнь идет своим чередом. Ученики мои заходят в класс раскрасневшиеся от мороза, потирают озябшие руки и весело улыбаются. Я отвечаю им улыбкой, и в классе становится тепло не столько от натопленной печи, сколько оттого, что нам легко и хорошо. Недавно мы ввели такой порядок: пятнадцать минут от уроков литературы тратить на беседы, которые мои ученики называют «Как там на воле?». Споры возникают у нас каждую минуту, и вопросы сыплются один за другим. Я люблю эти минуты раскованности и откровенности, потому что в них, как мне кажется, раскрываются люди, которые сидят передо мной. Даже спящий на ходу Шушарин и то как-то раз разгорячился:
— И что за люди нынче пошли, не понимаю? Вчера одному ногу баланом отдавило, так он, вместо того чтобы в санчасть бежать, портянкой ее перемотал и снова за балан. Псих ненормальный! Зачем это ему надо?
Аверин, не поднимая головы, снисходительно бросил в ответ:
— А тебе не понять. Глухо!
И столько в этом «глухо!» прозвучало презрения, что я так и застыла с мелом в руках, забыла, о чем мне надо говорить.
Споры и вопросы возникают из-за любого продиктованного предложения, если в нем заложен смысл, который чем-то задевает моих учеников. Я не сержусь, что меня отвлекают от намеченного по плану, ведь я сама часами перерывала книги и память, чтобы найти эти предложения, способные их задеть. Признаюсь, мне становится даже обидно, если предложение, на которое возлагались какие-то надежды, не встречает никакого отклика.
«Какая у вас жизненная философия?» — диктую я. Добрая половина класса знакома со словом «философия» и может более или менее сносно объяснить его смысл. Сложности возникают, когда я прошу самим составить предложения с этим словом.
«Моя философия: мне до вас дела нет — и в мою жизнь не лезьте», — пишет в своей тетради хмурый Боровиков.
Прочитав, я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать: ну что ты за человек, где ты вырос?!
Но что изменишь криком? Начинаю «рисовать» картину общества, где никому ни до кого нет дела. Улыбаются, согласно кивают. А в душе согласны ли со мной?..
На уроках языка я все-таки постоянно сдерживаю себя и учеников, зато литература для нас — раздолье мыслям и спорам. Обсуждали мы сочинение по «Тарасу Бульбе». Я прочла вслух то, что написал Неизвестный, тихий, густо краснеющий паренек. Сразу же разгорелся спор: простила бы мать Андрия или оттолкнула бы? Большинство утверждали: мать слишком мягка, чтобы не простить, матери почти все такие. Тогда я начала пересказывать им содержание «Матери изменника» Горького. Когда произнесла слова матери: «…человек, я сделала для Родины все. Мать, я остаюсь со своим сыном», — напряженную тишину нарушил короткий смешок. Я прервала чтение, посмотрела на учеников, но лица были внимательно-спокойны, у некоторых глаза выдавали сдерживаемое волнение. Только Никоненко презрительно усмехался. Заметив, что я смотрю на него, он поспешил надеть на лицо обычную свою мину отвергаемого, но пылающего надеждой влюбленного. Но я не сомневалась, что слова матери вызвали смешок именно у него.
Когда я кончила читать, снова заспорили. Кто-то вспомнил жен декабристов, о которых я недавно им говорила. Соколов, приторно и вместе с тем ядовито улыбаясь, спросил:
— Скажите, Галина Глебовна, где же они теперь, такие женщины великой и прекрасной души? Такие преданные и верные? Почему нет их в наш цивилизованный век?
Я не успела ответить. Неизвестный, подпрыгнув на месте, сердито напустился на Соколова:
— Нету, говоришь, таких? А если она на последние копейки покупает тебе мяса, конфет, хлеба и разной ерунды, тащится со всем этим за тысячи километров, а сама в дороге не ест? Обратно едет голодная и о детях думает, за которыми бабка чужая неизвестно как присматривает? Так это что? О ней стихи не напишут, она не к революционеру, к преступнику едет. А ей все равно. Вернется домой и снова копейки откладывает до следующей свиданки. Что бы ты понимал в женской душе, пи-са-тель?!
Меня очень тронули эти слова, выпаленные на одном дыхании.
— Это очень хорошо, что вы понимаете… цените…
Неизвестный сразу сник, потускнел лицом:
— Да я не о себе. Жизнь это… А ко мне кто приедет? Детдомовский я. В детдоме и фамилию такую получил, имя — тоже. Сам малыш еще был, не помнил ничего. Война, что с нее спросишь?
И снова в классе наступила тяжелая тишина. Маликов, большой сильный парень, кривя в насмешливой улыбке губы, проговорил:
— Не переживайте, Галина Глебовна. Все это ништяк. У всех у нас жизнь поломатая. Лучше почитайте что-нибудь, как в тот раз.
Сразу все оживились, запросили почитать стихи, но раздался звонок, и я взяла в руки журнал.
Кто-то обиженно проворчал:
— Вот так всегда. Ждешь, ждешь — и звонок. Хоть бы свет почаще гас.
Дружный хохот встретил эти слова. Недавно в начале урока во всей зоне погас свет, продолжать объяснение было уже нельзя, и я начала читать стихи. Когда пришел дневальный с лампой, его просто прогнали: «Мы сами проводим свою учительницу». Ушла я только тогда, когда сообщили с вахты, что света не будет. До двери учительской меня провожало факельное шествие спичечных огней.
И сейчас я невольно улыбалась. Ответила, словно оправдываясь, что есть учебная программа, которой мы должны следовать, а стихи и книги можно обсуждать в свободное от занятий время. Последовал конкретный вопрос: «Когда?» Решили собираться по средам. Кто-то вспомнил, что ребятам из отряда понравилась беседа о литературе, они хотели бы послушать еще, но в школу записаться не могут, есть образование.
— Что же, — ответила я, — пусть приходят и из отряда, и из других классов кто хочет.
Но все оказалось не так просто, как мне думалось. Чтобы собираться в неучебные дни, понадобилось разрешение администрации колонии. Завуч встретила мое предложение с восторгом, правда, тут же потребовала, чтобы я письменно отчитывалась о работе «кружка любителей литературы» — она и название мгновенно придумала, — так как это «повысит престиж школы в районо и политотделе». Добиться разрешения она взяла на себя. Я немало поволновалась эти дни, но все обошлось. Разрешение получено, и вчера состоялось первое наше занятие. Были почти все мои ученики и человека три-четыре, которых я не знаю.