Я вхожу в класс и не слышу оглушительного, так надоевшего хохота. Я начинаю урок и знаю, что меня никто не прервет. Поединок закончен.

Несколько дней назад я пришла в учительскую на полчаса раньше: нужно было заполнить журнал. Пустая учительская, всегда такая шумная и тесная, казалась огромной и чужой. Едва я начала работать, в коридоре послышались тяжелые шаги. Дверь широко распахнулась, и в учительскую вошел заместитель начальника колонии Шелехов. Он был очень озабочен и, видно, спешил. Протянув мне бумагу с длинным списком фамилий, объяснил: здесь записаны люди, которых завтра должны отправить дальше в тайгу. Нужно вычеркнуть учеников.

Пока я просматривала список и сверяла его с журналами, Шелехов нетерпеливо пощелкивал пальцами, говорил:

— Девушка, миленькая, пожалуйста, побыстрее. Учеников мы оставляем, но уж тех, кто действительно хочет учиться. Если «шаляй-валяй», то нечего школой прикрываться. Причины у каждого найдутся… А я не солнышко, всех не обогрею. Сказано: отправить сорок человек, столько и отправляем. Раньше надо было думать, когда нарушали…

— А чем там хуже? — робко спросила я.

— А всем! — рубанув рукой воздух, ответил Шелехов. — Добираться хуже. Значит — на свиданье реже приедут. Работать тяжелей, да и вообще…

Он с тревогой следил за моей рукой. Заметив, что я зачеркнула фамилию Барбакова, не удержался, спросил:

— Что же вы этого вычеркиваете? Я слышал, он грубит вам, с коллективом не в ладах.

Я опустила голову, чтобы Шелехов не заметил, как краска залила лицо, и тихо ответила, что как классный руководитель ни от кого из учителей жалоб на Барбакова не слышала. К тому же, он не пропустил ни одного дня занятий и оценки у него совсем не плохие. Последнее было правдой: ведь Барбаков отвечал на моих уроках только в присутствии завуча, и ответы хорошие: против его фамилии стояли четверки.

— Значит, обманули подлецы, — поколебавшись проговорил Шелехов. — Кому-то насолил. Ну, вычеркнули, и ладно. Давайте дальше.

Трижды просмотрев список, я вернула его Шелехову. Он остался доволен, учеников в списке оказалось всего трое.

— Ну, спасибо вам. Учатся, значит? Молодцы! Твердо стали на путь исправления. А этих, которые голову морочить приходят, вы, значит, нам сообщайте. Не хотят учиться — быстро образумим.

Он вышел, браво выстукивая сапогами, а я сжала ладонями виски и закусила губу. Если бы не письмо Голованова, найденное мной в его тетради неделю назад, я, может быть, и восприняла бы этот список как спасение. Но после письма я обязана была вычеркнуть Барбакова. Не потому, что поверила Голованову, будто смогу чем-то помочь этому человеку; вряд ли я сумею что-то для него сделать. Но там, куда его хотели отправить, он остался бы совсем один, а здесь у него друзья, которые его понимают и хотят помочь. Если есть у него надежда на другую жизнь — то здесь, только здесь. Смешно это, но я верю в Голованова, а он надеется на меня. Кто же из нас окажется прав и кто сумеет помочь Барбакову?

Раздумывая, я не сразу поняла, что Шелехов из школы не ушел, а с кем-то разговаривает на крыльце. До меня донеслись лишь последние его слова:

— Учительницу благодарите, она вычеркнула. Но знайте: начнутся какие-нибудь фокусы, я живо отправлю. Как в песне поется: «Были сборы недолги…» Вот так.

Через несколько минут зашла директор, за ней учителя, и началась обычная сумятица. К началу урока я уже забыла и о списке, и о тех, кого вычеркнула из него. Непривычное молчание, не нарушаемое выкриками и хохотом, озадачило меня. Невольно я несколько раз посмотрела на Барбакова, но он не поднимал лица, и мне видны были лишь два больших шрама на виске и на темени. Молчал он и на следующем уроке. На него оглядывались, пожимали плечами, кряхтели, и Шушарин весь урок так и просидел вполоборота, не сводя глаз с Барбакова.

Странно, вместо того чтобы радоваться, я начала даже беспокоиться. Была какая-то затравленность в его взгляде, когда он изредка отрывал глаза от своего стола и смотрел на меня. Я смотрела на Голованова, Перепевина, но они лишь одобряюще улыбались мне. Неужели, думала я, это они заставили его замолчать? Но ведь я не просила об этом, а без моей просьбы они не собирались ничего предпринимать.

Как-то через пару дней на уроке, проверяя задание, я прошла к столу Барбакова и взяла его тетрадь. Раньше я никогда этого не делала, боясь услышать оглушающий хохот и очередную шутку в упор, но на этом уроке я уже ничего не боялась, мне хотелось увидеть его лицо вблизи. Он понял, что меня интересует не то, что написано в тетради, и едва слышно спросил:

— Я вам чем-то обязан?

И эти слова сразу объяснили мне все. Только теперь я связала тишину в классе и список, из которого вычеркнула Барбакова. Значит, не кто-то, а я сама заставила его замолчать! Я тихо ответила:

— Вы мне ничем не обязаны, Барбаков. Честное слово.

Он, казалось, не сразу понял меня. Лоб его перерезала глубокая складка, он опустил голову, затем снова поднял и тихо произнес какое-то слово. Мне показалось, он проговорил: «кончено», но, может быть, он сказал: «конечно», — я не расслышала.

Не хочу обманывать себя: то, что произошло, далеко не победа и даже не перемирие. Он просто поступил согласно своим понятиям о чести. Но как легко мне сейчас в моем классе! Я читаю, рассказываю о книгах, во мне словно что-то прорвалось, долго сдерживаемое, закованное страхом быть высмеянной. Удивительно, как мало надо для счастья! Я счастлива, когда Аверин, втянув огромными ноздрями воздух, выносит прочтенному мной стихотворению удовлетворенное, одобрительное «глухо!».

Внешне не так много изменилось. По-прежнему обольщает меня взглядом Никоненко, сопровождает каждое мое движение ревнивыми гримасами. Все так же лениво равнодушен ко всему Шушарин и с настороженной подозрительностью, испытующе смотрит на меня Боровиков.

Но главный мой поединок — кончен.