Егор Кузьмич собирался на сенокос. Он решил, что и тут помощь большую окажет. Пошел к бригадиру Антону Фролову.

Заросший щетиной, обычно хмурый, Антон Фролов встретил Егора Кузьмича приветливо.

В ушах у Антона еще сейчас звенели слова Андрея: «Придет отец на сенокос проситься — не бери. Здоровье у него сдавать стало».

Но Антон был назначен ответственным за сенокос, и Егор Кузьмич ему нужен «позарез». Да и знал он, что скажет Егор Кузьмич про Андреевы слова: «Если для дела лучше лажу, а он перечит, то не дам я ему над собой распоряжаться».

Егор Кузьмич с порога заговорил:

— Погодка-то, Антоха, какая, а! Здорово живем!

— Здравствуй, Егор Кузьмич! — Антон умышленно не спросил о здоровье, знал, отмахнется Егор Кузьмич и скажет: «Пока дюжу, не жалуюсь».

— А я по делу пришел. Сенокосилками всю траву не скосите. По маленьким еланушкам да возле кустов самая лучшая трава растет — пырей да клевер, визиль… Надо сколотить бригаду из баб, а я у них литовки отбивать стану, ну и сам мало-мало потюкаю, в общем, организую прикоску.

— Я согласен, но Андрей Егорович зашумит на меня, что взял.

— Да у него что, головы на плечах нет. Я ведь лажу как лучше, чтобы управиться скорей с сенокосом, а там уборка на носу… Я ведь кабы дело-то ладно было. А Андрюхе я больно командовать над собой не дам. Я сам себе пока хозяин. Сенокос, уборку закончим, там и отдыхать стану. Да я ему сам скажу.

Антон знал, что Егор Кузьмич все равно поедет и лучше его дело на прикоске никто не поставит. Согласился вроде неохотно, а в душе радовался: «Пойдет работа!»

…Сколько ни приезжал Егор Кузьмич на сенокос, каждый раз его радовала эта пора.

На большой поляне у толстой сосны разбили общий стан. Пахнет травой, прелыми листьями, смородинником. Механизаторы расположились у березничка, возятся с машинами, считают, что они тут главная ударная сила. Повара хлопочут у костра, натягивают палатку, таскают туда продукты. Бабы с литовками разбивают стан в тени под соснами, у речки, кричат Егора Кузьмича.

— Давай, Егор Кузьмич, ждем, ты у нас один на поглядочку. Смотри поворачивайся! Плохо будешь работать, спуску не дадим.

— Всех ублаговолить должен! — кричит отчаянная вдова Федорка Юрьева.

— Постараюсь, — отшучивается Егор Кузьмич.

Механизаторы перемигиваются, думают совсем о другом, нежели Федорка, окликают ее:

— В случае чего нас позови, как-нибудь сладим.

— Да что вы сделаете, ни один тюкнуть по литовке не умеет, только на технику и надеетесь. А раз смелые, так ну! — кто отобьет?

— Чем расплачиваться станешь, — зубоскалят мужики. — Ежели… то можно.

— Хоть чем, кто смелый, подходи.

Мужики мнутся, гогочут, литовка не по их части. У них — техника.

— Но-о, шельма! — качает головой Егор Кузьмич. Он вбивает обухом топора наковаленку, заостренную с другого конца как шило, в сосновую чурку, отпиленную тут же, черенок у литовки подвешивает веревочкой за березовый сук, лезвие кладет на наковаленку, ударяет молоточком, и по лесу раздается ту-ю, ту-ю.

На стану зашевелились. У поваров задымил костер, запахло жильем. Женщины разбрелись по кустам, и послышалось отовсюду над речкой: вжик, вжи-ик, — косят!

А в другом конце зашумели тракторы, глуша литовочное вжи-ик и ту-ю, ту-ю.

Но тракторы вскоре разбрелись, как неуклюжие жуки, по дальним полянам, унося с собой рокот моторов. Женщины, то одна, то другая, подходят к Егору Кузьмичу.

— Мне пооттяни, Егор Кузьмич.

— У меня что-то плохо идет.

— Храбастит, а не косит.

— Наверное, неправильно насажена.

— Много что-то хватает.

— Ну погодите, у вас больше работы, а мне тюк-тюк и готово, — басит здоровенная баба Агриппина.

И опять тую-ту-ю плывет над речкой, дудя и оглашая утро началом трудового дня.

А Егор Кузьмич уже весь в поту, рубаха выпущена из-под штанов, чтобы продувало, ворот расстегнут.

Он отбивать успевает, и пересаживать, и построгать. А бабье «Егор Кузьмич» перекликается по кустам.

Но вот утро, умытое росой, пообветрилось, пообсохло. Солнышко уже золотит начавшие краснеть осиновые листочки и ползет вверх, в синеву, отражаясь в запрудье речки Чернушки. Когда оно поднимется вполнеба, бабы вытрут платками и подолами взмокшие лица, придут к стану и бухнутся под кусты, приедут обязательно измазанные в масле или солидоле механизаторы, начнут мыться, плеща воду друг на друга, потом все сядут за длинный, сколоченный из тесаных плах стол хлебать горячее варево; кто-то прямо с блюдом залезет под куст, станут говорить, что хорошо покосили и трава нынче хорошая, погода бы постояла.

А парни поманят девок на Чернушку, чтобы понырять, поиграть, побаловаться.

Егор Кузьмич будет любоваться этим расшевелившимся ульем, и радостно ему будет глядеть, как спорится работа и веселится, балагурит народ.

Вечером придут все усталые, отужинают и полезут в балаганы. И луна круглая, как коврига, будет висеть над станом, высвечивая на сучьях лезвия кос.

Только в молодежном балагане долго не смолкнут шумок, возня, хихиканье. Но в полночь и там все тихнет.

А утром зашевелится стан, загомонит, дым от костра поплывет понизу, прижатый туманом, потом прорвется вверх и ту-ю, ту-ю раздастся над поляной…

И вздохнет Егор Кузьмич радостно, когда вся трава будет скошена.

…Прошло четыре дня. На покосе еще большее оживление: гребь в полном разгаре. Бороздят тракторы поляны, таская грабли, а на Чернушке в кустах опять слышно бабье разноголосье и видно мельканье разноцветных платков.

Мужики мечут зароды, а Егор Кузьмич подготовляет место под главный стог, потом он подскажет где-то завершить зарод, кому-то заменит вилы, починит грабли — работы невпроворот.

Но вот за Чернушкой запогромыхивало, за дальним лесом стали сгущаться облака, показалась сине-черная каемочка тучи, подул ветер, зашевелил сено, волосы на головах мужиков. Все запоглядывали в ту сторону, где темнело, заторопились, «успеть бы дометать», — думал каждый.

Егор Кузьмич схватил вилы, хоть и обещал Андрюхе не метать, где уж там… полез на крайний стог, на котором один бригадир орудовал, «кабы дело ладно было, не вымочило сено-то». Тут уж Егора Кузьмича не удержишь, да и Антон рад, что подмога подоспела, туча-то рядом.

Мужики, увидя Егора Кузьмича, забравшегося на стог, его разлохмаченную ветром бороду, волосы на голове, принялись ожесточенно орудовать вилами.

А гремит уже совсем рядом, почти над головой. Ветер, как назло, торопит тучу, гонит ее на метателей. Яркие кривые линии кромсают ее, она кажется еще страшнее.

Люди бегают, — все кружится, шевелится, «кипит», как вроде и усталости никакой не бывало.

Еле успели завершить зароды — хлынул дождь. Бабы бросились к балаганам, мокрые от пота и дождя. Егор Кузьмич слез с зарода по шесту, поданному кем-то, проговорил:

— Ну, вот и ладно дело-то вышло… с сеном будем. — И пошел в окружении мужиков к главному шатру. Он знает, сейчас бригадир достанет откуда-то припрятанную бутылку с белой головкой, подаст мужикам по стопке, после по второй, закусят, появится приготовленное горячее варево, — и пойдут несмолкаемые разговоры о хороших нынче травах, об окончании сенокоса, о наступающей уборке… А вечером опустеет стан, останутся одни колья от балаганов да палаток, и грустно даже немножко станет. Люди поедут в деревню, по домам, где они сходят в баню, смоют сенную труху с тела и будут настраиваться на уборочную.

…А Егор Кузьмич не успокоится, пока не начнут уборку, погода, по приметам, меняться ладит. Он уже сходил к Андрюхе и, только когда тот сказал ему, что через день приступают, угомонился малость.

Утром, когда выкатилось из-за дальней горы солнышко и шаловливо бросило свои первые лучи по серебряным колосьям ржи, а легкий ветерок досушил их от росы и ночной сырости, — в поле зашумели комбайны. И когда могучая техника полностью навалилась на поля, то машины еле успевали возить хлеб на сушильные агрегаты.

И радостно было у Егора на душе, глядя на эту уборочную страду. Но не зря Егор Кузьмич волновался, предчувствовал. Ночью пошел дождь, колосья намокли.

Егор Кузьмич посоветовал не прекращать уборку, а скашивать хлеба в валки, которые продует ветром, потом уж молотить.

Сушилки не успевали справляться с поступающим от комбайнов зерном. Соорудили зерноток. У Егора Кузьмича рукава рубахи по локоть закатаны, то он там сует руки в зерно, то тут, проверяет, чтоб не грелось. А как остановились моторы, которые гнали воздух вентиляции, так за Гришкой турнул парня-помощника.

Григорий возился с мотором, а Егор Кузьмич с бабами ворочал зерно лопатами. Некогда уж тут на старость сваливать, кабы не сгорело зерно, такой урожай, да не собрать. Старайся, шевелись…

И только когда поздно вечером заработали механизмы и погнали воздух, Егор бросил лопату и вышел на улицу.

Потемки заволакивали деревню, звезды проклюнулись в небе, и луна народилась. А фары комбайнов резали темень, секли ее лучами и радовали хлеборобов.

И вспомнилась Егору Кузьмичу одна уборка: немец рвется в глубь страны, в деревне ни одного мужика. Снег пролетает, а бабы жнут серпами оставшееся поле. Да так и не дожали, засыпало снегом. Уж по весне колосьями собирали…

А комбайны шумят и шумят, немного не достают лучами фар до Егора, бодрят его, и уходят грустные воспоминания, теряются.

…Хоть вот и техника, и механизировано все, а везде хозяйский глаз нужен. Следующей ночью поднялся ветер, завыл в трубах, а перед утром еще дождь пошел. Егор Кузьмич заторопился на зерноток — все в порядке вроде, пошевелил кое-где зерно, не греется. Зашел в сушилку, там и объект-то не его, увидел — зияет проем в крыше, оторвало ветром два листа шифера, и зерно лежит мокнет, а поставленный досматривать мужик спит на рогожке. Так влетело от Егора Кузьмича, что, наверное, век помнить станет.

Дело двигалось к концу.

Егору Кузьмичу уже виделось, как не сегодня-завтра закончат они уборку ржи, а он отдохнет немного, поокрепнет и уж не прогагарит, когда поспеют яровые. Там он опять подстегнет зазевавшегося Андрюху, подготовятся, и пойдут дела полным ходом. При такой технике неделя-две — и закончат уборку, не проморгают, не дождутся белых мух.

Егор Кузьмич видит уже, как день и ночь шумят комбайны на пшеничных полях; а не будут успевать сушилки принимать зерно, так у них зерноток есть, еще построят, если потребуется.

Овес ныне полег в некоторых местах, так Гришка подсказал механизаторам приспособление: крючья из проволоки, которые подхватывают колосья, а потом уже срезаются они. Еще в прошлом году ладно получалось. Соображение есть у мужика. Эх, если бы не пил! Егор Кузьмич вздохнул тяжело. Он так ушел в свое, что видит: уже щетинятся пшеничные поля, сжаты, а комбайны ушли овес дожинать. У Егора Кузьмича полный зерноток пшеницы. Механизмы работают слаженно, продувают воздухом зерно, не дают ему греться, не то что ране, греби лопатой с места на место. А Егор Кузьмич только ходит досматривает за всем. Вот уже и овес убрали. Все, кончена уборка! Отдыхай, Егор Кузьмич, посиживай на завалинке. Не забудь и в больницу сходить, подлечат пусть…

Егор Кузьмич вздохнул, улыбнулся воображаемому, пошел на зерноток.

Сегодня последний день уборки, устал все-таки он. Перед яровыми перерыв будет, отдохнет.

Вечером Егор Кузьмич проверял зерно, шевелил его руками, вдруг зерноток от него стал уходить кругом, кругом — и он опустился прямо в рожь.

Очнулся дома. У койки Андрей, доктор, в двери заходят и выходят люди, вспомнил все.

— Ух ты, ребята, что это со мной было?

— Ну как, отец? — встревожился Андрей.

— Да ничего вроде, — начал подниматься Егор Кузьмич, — приустал, видно, немножко. Закончили все?

— Закончили. Больше, отец, работать тебе не дадим, вот и врач так сказала.

— Да, да, отдохнуть вам пора, и болеть не будете, — заговорила врачиха.

— Я как лучше для дела, Андрюха.

— У нас все в порядке, отдыхай давай.

Врач сказала Андрею, что Егор Кузьмич переутомился, ничего нет страшного. Люди стали расходиться, Андрей уехал в поле. Егор Кузьмич чувствовал себя не худо, долго разговаривал на завалинке с Авдотьей, соседкой Павлой, потом захотел идти в избу, полежать. Авдотья ушла на поскотину за скотиной, а Павла домой.