Оставшись один, Егор Кузьмич почувствовал себя опять плохо. В голову полезли думы: все пристроены, Авдотья к Генке уедет, раз зовет, я к Андрею уйду, а вот Григорий спился, веру в себя потерял… Жалко его. Какой палец ни отрежь — больно. Что придумать?.. К Марфе не идет.

Егору стало хуже, в глазах сизо сделалось; он прилег на диван, но заснуть не смог, почувствовал жар, бросившийся в голову. «Что это опять? На улицу надо выйти, на свежий воздух — полегчает, может».

Он поднялся, вышел пошатываясь в сенки, сел на ступеньку. Отпустило вроде. Зачем-то пришла мысль о соседском Федотовом сыне. Мирное время, а парень погинул… Позавчера бумагу принесли. Что им надо, этим китайцам… Вроде досыта пороху нанюхались. Надо бы попроведать Федота, старик все-таки, да вот сам еле сижу. Только подумал, опять начало накатывать. «На воздух надо». Выйдя в ограду, Егор Кузьмич почувствовал, как у него набухают виски, давит на них, ноги немеют. «Что это екое, ей-богу». Потом в висок кольнуло сильно, он схватился за косяк, еще толкнуло, голову сжало со страшной силой, и ограда пошла кругом. Он присел на приступышек крыльца. Ограда медленно остановилась… отпустило немного… Егор хотел встать, пойти лечь. Сидеть ему было тяжело, но почувствовал, что левая нога не слушается — чужая, и рука левая тоже. «Вот ладно! Вот добро. Достукался». Он навалился на косяк. «Все, видно! Все! Отходил. Да, может, пройдет!» — начал успокаивать сам себя. Егор Кузьмич знал, что это такое. «Хоть ладно не шибко. Соображаю». Он попробовал говорить вслух: «Андрей, Андрей». Язык слушался, но был тяжелый и мешал во рту, а слова получались.

Потом опять нахлынули думы.

«Все сделал. Они доделают. Справятся. Фундамент крепкий заложен… Андрюха справится…» Вспомнил о жене Андрея Галине, внучонке Юрке. «Хоть бы успели приехать. На курорте хорошо, но со стариком увидеться надо. На курорт бы не в это время ездить, не в уборочную… Ну, да сами большие…» В памяти всплыл внук Генка. «Надо, пожалуй, телеграмму дать — приедет. Дома-то с четырнадцати лет не живет. Скиталец! Боевой! Этот не пропадет. Но и слава богу. По мере возможностей все время ему посылал, пока учился. Благодарил. А приезжал редко. Вся деревня скитальцем считает. И сейчас непонятен он нашим деревенским. Ездит все. Пишет чо-то… А я все верил, что из него человек выйдет. Башковитый. Вспомнил, как последний раз приезжал, слова старые записывал. Надо, говорит. Вишь как?! А вел себя просто, как мужик деревенский».

Егор Кузьмич оперся на правую руку, начал подниматься, встал на правой ноге, левая болталась, как плеть, не чувствовала ничего и рука тоже…

…Андрей возвращался с поля, увидел на улице пьяного Григория, посадил его, чтобы завести домой, но прежде решил завернуть к отцу. Подъехал к воротам, остановился, вылез из машины. В противоположную дверцу вывалился Григорий и, шатаясь, бормоча что-то, поплелся за Андреем. Они увидели, как Егор Кузьмич, держась за стену, пытается шагнуть, но не может, нога не слушается.

Андрей подбежал, взял отца под руку, Григорий подошел, еще не понимая, в чем дело.

— Что с тобой, отец? — почти выкрикнул Андрей.

— Ничего, Андрюха, ничего… Стукнуло легонько.

С Григория хмель, как наждаком, сняло.

— Прости меня, отец. Прости.

Егор Кузьмич погладил здоровой рукой голову Григория, прижал ее к себе и сказал тихо:

— Прощу, сынок, прощу. Выбрось из головы Надежду. Вот тебе мой наказ. Легче тогда будет, и пить не станешь.

Егор Кузьмич почувствовал тяжесть, тело становилось грузным, свинцовым.

— Ведите меня в избу, на кровать. Не могу я.

Григорий вскочил, подхватил отца с другой стороны, и они занесли его в дом, положили.

— Ты, Андрюха, линию так и держи. Люди должны верить в тебя, в дело и как в своем собственном хозяйстве робить должны. Агроному не препятствуй, пусть науку свою двигает. Башковитый! А если чо не так, прямо в область пиши — не бойся. Хозяйствовать с умом надо. Не по-верхоглядски. Так, чтобы дело ладно было… Генке телеграмму дай, пусть приезжает: проститься хочу с ним — скитальцем.

— Да, дам. Сегодня же, отец. Да ты еще поживешь, мало ли чего не бывает.

— Я не умираю, но повидаться надо.

Егору вспомнилось, как ударило сторожиху Агафью два раза подряд и преставилась она через день. А сыновья не приехали… На работе задержали. Сыновья… псы, а не сыновья. На что мой Гришка, пьяница, да он на брюхе бы приполз, про Андрюху я уж не говорю.

От мыслей о бабке Агафье ему опять стало хуже. Вспомнились ее мордастые сыновья — оба, лица их начали перед ним кружиться, вертеться, ржать во все горло, а во рту у обоих зубы стальные, и глаза блестят. «Ха-ха-ха», — раскрывают они рты. Потом рожи исчезли. Его начало приподнимать вверх, руки заводить за спину, голову сдавило. В избу вошла во всем белом Авдотья, кланяется, улыбается. «Сейчас Генушка зайдет», — говорит. Забегает Генка, Егор Кузьмич протягивает руки, но Генка не идет, улыбается и не идет. Мотает в стороны головой, смеется. «Гена, внучок, что же ты не подходишь ко мне, боишься, забыл старика…» Генка исчезает, темно стало…

Андрей и Григорий увидели, как отца вытянуло на кровати и нижнюю часть лица повело в сторону. Он издал непонятный звук.

«Второй раз ударило», — пронеслось у Андрея.

— Отец! Отец! Ты меня слышишь? — наклонился он.

Но в это время Егор Кузьмич ничего не слышал и не видел. Страшная сила сдавила ему голову.

Григорий стоял и плакал. Андрею стало страшно, что отец уходит, он выскочил на улицу, бросился к машине, успев крикнуть Григорию:

— Я за врачихой!

…Андрей привез врачиху, она посмотрела на Егора Кузьмича, покачала головой. «Покой ему нужен», — сказала, а после в сенях говорила Андрею, что паралич почти убил старика намертво — не отойдет!

…Егор Кузьмич не мог ни звука произнести, ни пальцем шевельнуть, даже век поднять, но он улавливал обрывками, как уже все соседи приходили прощаться. Авдотья причитала у изголовья. Сознание от обиды и немощи снова терялось, тяжелы ему были эти панихидные прощания. Только один Ермил, хоть и тронутым его считают, а лучше других молвил. «Навестить пришел, Гришенька, батюшку твоего, но прощаться я не стану. Вижу, что он еще чувствует нас православных, да он, может, еще выживет, — не так легко наповал-то его свалить… станем надеяться на поправку. Не обессудь, Егор Кузьмич», — сказал, словно сил влил.

Назавтра тяжесть начала медленно сползать, к ногам откатываться, голове легче стало, он почувствовал себя, избу, приподнял веки, свет увидел, людей.

«Да что это мы, ослы такие! — взбесился внутренне, дежуривший у койки Григорий, — отец в чувстве, смотрит, а тут прощаются с ним, куксятся».

— Отец, дорогой, лучше тебе?

Егор Кузьмич прикрыл веки и открыл снова, значит, «да» сказал. Григорий, радуясь, бросился целовать отца. В это время влетел в дверь Геннадий, в шляпе, туфлях не наших, сбросил одежду на лавку у порога, «здравствуйте» сказал, поцеловал Авдотью, подошел к койке, склонился к Егору Кузьмичу.

— Деда, здравствуй. Я приехал по твоему зову. Я Геннадий. Я тебя всегда помнил, — он поцеловал Егора Кузьмича.

Егор Кузьмич узнал Геннадия, открыл и закрыл несколько раз глаза, мигнув веками. Хорошо, мол, что приехал. Он словно только и ждал Геннадия. У него потянулись мысли, что он всех увидел. Вот и Геннадий внук к нему примчался, и сыновья рядом. Все хорошо, не как у старухи Агафьи: хоронить некому… При этой мысли стало где-то больно, а где, он не мог определить, на глаза начала наплывать какая-то синева, голову сдавило, веки закрылись. Немощь!..

…Геннадию вспомнилось сейчас почему-то, как после окончания института он с партией в тайгу уехал, а вернувшись, сразу послал деду перевод, приятное хотел сделать. А Егор Кузьмич отписал, чтобы больше не посылал, что живут они с Авдотьей в достатке, и деньги назад отослал, и писал, чтобы не обижался, на себя больше заводил да на еду не жалел… Вот он какой дед-то — гордый! Или добрый?

Милый и дорогой ему человек уходит, правда, у Геннадия есть и дяди, но он «чужак» какой-то, отвык от них. Если с дедом что случится, он больше не приедет сюда — не тянет его, заберет Авдотью и уедет.

Тяжесть опять отвалила. До Егора Кузьмича слова то долетали, то терялись. Голове посвободнее стало, мысли потянулись обрывками. «…Хотел Генке наказать… Авдотью… — Мысль порвалась, потерялась, снова появилась: — Авдотью чтобы не бросал…» Опять все поплыло, но у него хватило сил не отпустить… Веки открылись, показались мутные глаза, не его глаза, не Егора Кузьмича… взгляд ничего не выражал, бессмысленный взгляд. Но все встрепенулись. Очнулся! Он пошевелил губами, невнятно вышло:

— Ген…ено…

Геннадий наклонился к нему:

— Вот я, дедо, вот!

— Дотью… — пошевелил губами Егор Кузьмич.

Авдотья подошла, нагнулась:

— Вот я, тятенька.

— Смотри… Дотью не… не брос…ай… — пошевелил опять губами Егор, веки его опять закрылись.

Но Геннадий, Авдотья, все поняли, о чем говорил отец — «Геннадий, не бросай Авдотью».

— Нет, нет, дедо. Со мной будет жить, успокойся. — Геннадий обнял Авдотью.

Глаза Егора Кузьмича открылись и закрылись, мигнули. Понял, мол. Все облегченно вздохнули, услышали родной голос, проблеск жизни увидели…

Сознание его снова уплыло куда-то, потом он услышал разговоры, всхлипывания Авдотьи, его толкнуло сильно в виски, и тяжесть навалилась, придавила, тело немело, а голову все стискивало и стискивало, потом разом все отхлынуло. «Слава богу, отпустило — поживу еще». И вдруг опять начало наваливаться это тяжелое на все тело разом. «Только бы не сейчас. Погодило бы», — мелькнуло туманно и где-то отдаленно; вот он начал куда-то проваливаться, падать; он хотел позвать кого-нибудь, хотя бы Авдотью, но его потянуло в сторону, язык набухал, немел, и вот он уже и подумать не может — бессилие, — все это произошло быстро.

Его вытянуло, низ лица скосило сильнее, выдохнулся как-то с шумом воздух, сознание потерялось… Это заметили все. Авдотья упала на кровать, запричитала: «Ой, да пошто ты уходишь, родимый наш батюшко!..»

Геннадий начал успокаивать ее:

— Не надо, мама, не надо, этим не поможешь.

Григорий толкнул в рот папиросу не тем концом, выбросил, сунул другую, зажег и выскочил в ограду.

Бабка Павла, оказавшаяся тут, заголосила и потряслась на улицу.

Вскоре у ворот, в ограде стали собираться люди. Кто-то сказал, что уже умер… Людей прибавилось. Заходили в избу, выходили обратно, говорили, что еще жив, но скоро, видно, преставится, худо место… Курили, говорили, жалели, уходили, приходили другие, третьи, кучка людей у ворот все время держалась.

Григорий сказал, что ему не в мощь: отец при смерти, перехватил у кого-то на поллитру и сбегал в магазин, ушел в малуху, один стакан он выпил сразу, без закуски, а остатки поставил на верстак в стружки. «За отца пью. Никто не осудит. Вот-вот отца-то не будет. За отца да не выпить. Плевал я на всех!» — заходила в нем водочка по жилам.

Один Андрей не пошевелился с места, сидел угрюмо, смотрел влажными глазами на отца не мигая. Теперь он остро почувствовал, что отец уходит, безвозвратно, навечно. Он увидел себя четырнадцатилетним мальчишкой, уже работающим в колхозе. Послевоенное время… Гуртом валил народ из колхоза… А отец справки не давал… Собирал собрания… Спорил… Мысли перекинулись куда-то далеко вперед. Он увидел какой-то общественный гараж, люди приходят и берут машины, и его «Волга» там стоит. А деревню свою он узнать не может: старых домов нет, а отец раздает эти машины. И дома все кирпичные, квартиры — как в городе. Вот оно как! «Тьфу ты, черт! Что это я!» — очнулся он.

А Григорию, подзахмелевшему, почему-то вклинился в память Колька — сын старика Федота, который третьего дня приходил к нему и плакал: погиб Колька… бумагу прислали… И отец эту бумагу видел, и ему Федот показывал. Может, это на отца подействовало…

В дверях раздался голос бабки Павлы:

— Андрей, идите в ограду, там Григорий ругается на чем божий свет стоит. И Шабалдин там.

Андрей с Геннадием, Авдотья и сосед Прохор, сидевший на пороге, вышли. На завалинке сидели мужики и слушали, как Григорий матерился, а Шабалдин унимал его. Григорий увидел вышедших.

— Вот ты, Андрюха, всю Западную Европу проехал, как турист, по путевкам, — продолжал он запальчиво. — А я ее пешком прошел, в сапогах солдатских, они сейчас у меня в чулане стоят…

— Григорий, Григорий, потом расскажешь, — перебила Авдотья.

— Отец еще жив, а ты уже набрался, — мрачно проговорил Андрей.

— Ты меня не перебивай и не упрекай, не на твое выпил, за отца мне никто ничего не скажет.

— Нехорошо, хватит митинговать, Григорий, — уже зло сказал Андрей.

— Нет не хватит. Ты меня не унимай.

— Ты пьян!

— Ну и пусть. Я за отца… За его жизнь. Для меня он вечно жить станет.

— Но и будет.

Григорий повернулся и, ни на кого не глядя, пошел к пригону.

…Андрей, Геннадий и Авдотья восприняли, что Егора Кузьмича ударило втретьи, но его не ударило, ему только стало хуже, свело всего и вытянуло на кровати. А паралича не было. Нет.

Сейчас к Егору откуда-то издалека шепот то приближался, то снова уходил. О себе не было никаких мыслей. Он даже себя не чувствовал — полная немощь, еле шаявшим угольком теплилась где-то далеко-далеко, в глубине, жизнь, даже веки не поднимались, чтобы глазами еще раз взглянуть на свет божий. Только тоненьким волоском тянувшееся сознание улавливало говор, переходящий в шепот, а говорили у самой кровати: шепот порой превращался в какой-то шум, потом в глухие, как из-под земли, звуки — слова. Это слабеющее сознание не удивилось, не возмутилось: как это очутился тут Ермил, корчащий рожи.

«Крепись, Егор Кузьмич, крепись! — говорил приглушенно Ермил. — Не такое пережили, трудней было. Сейчас жить надо».

Сознание уже не улавливало, что дальше говорил Ермил, все провалилось, зашумело где-то далеко и потерялось, но покоя вечного не наступило…

Вдруг изнутри дохнула какая-то сила, и Егор Кузьмич опять услышал звуки — слова Ермила. «Загнал ты себя, Егор, загнал, как лошадь. Спалил. А что ты этим достиг? И без тебя бы колхозы на ноги встали. Знал я это. Вот и хитрил, сохранил себя для лучшей жизни. Теперь поживу… И работаю, видишь, в полную силушку. А ты вот и не дотянул… Хе-хе-хе», — скрипел он, как ржавый гвоздь из стены вытаскивал.

…Бабка Павла загоняла в ограду корову и гусей. Несколько мужчин сидели на завалинке и судачили о случившемся несчастье с Егором Кузьмичом, курили.

Григорий увидел на завалинке Шабалдина, позвал его, завел в малуху.

— Давай, Геннадий Петрович, за моего отца выпьем. — Григорий полез за верстак, разгреб стружки, достал начатую бутылку.

— Я на работе, Григорий Егорович. Не могу.

— Ты за отца моего выпить не хочешь, рыло воротишь? Да и день рабочий уж кончился…

Шабалдин смолчал, вышел на улицу.

Григорий допил водку, закусил хлебом и луком, потом поплелся по ограде, выбросил в огород бутылку.

На пригонные ворота взлетела курица и запела.

«Не к добру поет, дурацкая птица».

— Дай, Геннадий Петрович, наган, я пристрелю ее! — крикнул Григорий.

— Не могу, Гриша. У меня патроны казенные и со счету.

Григорий швырнул в курицу поленом, она закудахтала и слетела внутрь пригона. «Начальство из себя гнешь», — пробурчал Шабалдину Григорий и зашагал в избу. Егор Кузьмич был в прежнем состоянии. Вскоре Григорий заснул, на пороге сидя.