Большая темная комната, темная потому, что два окна всегда занавешены. Может, для того, чтобы не заглядывали прохожие, может, по какой другой причине.

С дивана свисает шелковый чулок, другой висит на спинке кровати. Постель не заправлена, край сползшего одеяла почти касается пыльного пола.

Посреди комнаты стол, покрытый грязной клетчатой скатертью. На столе разбросаны какие-то флакончики, коробочки, кусочки ваты в пудре…

На единственном стуле возле окна сидит женщина, одна ее рука с тонкими пальцами и красными ногтями приподнимает серую занавеску, другая поддерживает толстую книгу.

Она читает. Глаза опущены и кажутся закрытыми.

Это мать.

Потом Сергей часто жалел, что никогда так и не посмотрел, что за книги она читала… Чего они такого обещали ей, что, оторвавшись от страницы, окинув взглядом комнату, увидев сына, она прямо зеленела от злости.

Однажды кто-то из мужчин во дворе сказал о ней:

— Посмотришь — красавица, а откроет рот — настоящая змея. Не язык — жало.

Другая соседка, смахнув мыльную пену с рук — она стирала во дворе, — сердито проворчала:

— Уж и красавица! Змея, настоящая змея. И платья носит змеиные, и смотрит как гадюка. Мальчишку жалко, совсем заморила…

Мать читает у окна, а мальчишка сидит в углу у двери и придумывает себе другую жизнь.

…Когда-то у него была мама, как у всех, она громко смеялась и, стирая во дворе белье, плескала в него мыльной водой, как делает соседка со своей дочерью, а он визжал от радости и лез к ней под ноги. Мама пела веселые песни и давала ему белого хлеба — сколько захочет. Но вот злая волшебница-змея украла мальчишку, привела в эту темную холодную комнату, чтобы ему было плохо без мамы. Сейчас она ест хлеб, отламывает прямо от буханки, лежащей на пыльном подоконнике, а ему не дает или швыряет кусок с такой злостью, что есть уже не хочется. Она думает, что он не знает, кто она, и считает ее своей мамой, но мальчишка уже все знает. Вот приходит большой добрый деревянный слон, и мальчишка забирается в него. В слоне тепло, много игрушек и есть вареная картошка в мундире, точно такая же, какой угощала мальчишку веселая соседка. Они отправляются на поиски мамы. Идут долго по лесу, через реку и наконец находят. Змея спрятала маму в лесу в своей пещере и заколдовала ее, чтобы она никуда не могла уйти. Мальчишка бросается к маме, целует ее — и вот она уже расколдована. Захлебываясь, он рассказывает маме о всех своих горестях. И невольно начинает всхлипывать…

— Опять хнычешь?! — кричит женщина от окна. — Замолчи, кому сказала! И в кого такой уродился?!

…Мальчишка уже настолько поверил в придуманное, что, когда потерял надежду дождаться слона-спасителя, отправился на поиски мамы один. Долго шел, замерз и уснул у чьих-то ворот. Очнулся уже дома. И очень удивился: в комнате необычно светло, над ним склонилось чье-то розовое лицо, смотрит участливо и жалостливо. Попытался приподняться, приблизить это хорошее лицо к себе, обнять его, прошептал:

— Мама, мамочка!

И тут же раздался голос:

— Мамаша, идите сюда. Он зовет вас.

Подошла мать, и от ее взгляда, от обиды, что чудо не свершилось, мальчишка заплакал и натянул на голову одеяло, чтобы не видеть ее.

Женщина — на ней были белый халат и белая шапочка — тихо сказала:

— Неужели психическое расстройство? Но отчего?

— Не волнуйтесь, доктор. Мальчик дебильный. Он родился таким, ничего, кроме плача, я от него не слышала.

Женщина участливо произнесла:

— Надо показать его специалисту.

Мать промолчала.

А на следующий день, еще не открыв глаза, он сквозь сон услышал женский голос, льстивый и какой-то ядовитый:

— Такая молодая, красавица. И надо же, не повезло как. Всю жизнь будешь маяться с ним.

Резкий голос матери отвечал:

— Стыдно признаться, но я ненавижу его. Разве со своей внешностью я, развитая, интересная женщина, не нашла бы себе пару? Но кого приведешь сюда, в эту проклятую дыру, кому покажешь сопливого урода? И главное, я сама, виновата. Когда он родился, у нас не было еще этой конуры: пришлось отдать его в дом ребенка. Потом муж наконец получил эту прогнившую комнату, но мы уже решили развестись: разные люди, разные взгляды на жизнь. Он хотел взять мальчишку с собой, но из-за глупого принципа я не позволила. Взяла к себе. Я поняла, что он дебильный, сразу, когда пришла за ним в дом ребенка. Я представляла себе пухленького, славного малыша, а увидела худого, с коростами на голове, глаза гноятся. Муж, увидя его, стал просить, чтобы я отдала сына ему. Почему не согласилась, не понимаю до сих пор! Ничего, кроме брезгливости, сын у меня не вызывал… Когда опомнилась, отец уже завербовался куда-то на Север. У него сейчас там уже двое своих детишек.

Ядовитый голос подхватил:

— Да, уж сразу надо было руки себе развязать. Алименты-то приличные с Севера приходят?

— О боже! — простонала мать. — Что алименты, когда жизни нет, когда все противно. За что я так наказана?

Время шло. Мальчишка пошел в школу. Учительница, высокая, прямая, надо лбом пышная корона кос, смотрела на него строго и осуждающе.

— Мальчик, надо иметь носовой платок. Надо расчесывать волосы и умываться. Ты этого не знаешь?

Сейчас Сергей отдает должное этой суровой немолодой женщине: она изо всех сил старалась сдерживать свою брезгливость к нему и только изредка морщилась. Иногда в глазах ее появлялось выражение недоумения и жалости. Он был действительно жалок: вечно стучал зубами, потому что даже в теплом классе никак не мог согреться, губы у него всегда дрожали, и буквы в тетради получались уродливые и кособокие.

В первом классе его оставили на второй год, и лето он пробыл в комнате, закрытый на замок. Мать возвращалась поздно, не глядя на сына, хватала книгу и валилась в постель.

Но настоящие мучения начались на следующий год. Новая учительница, беленькая, в мелких кудряшках, не захотела иметь в классе двоечника. Каждую неделю она вызывала мать в школу или звонила ей на работу. После этих звонков мать металась по комнате, швыряла на пол все, что попадало ей под руку: свои флаконы с кремами, платья, стаканы. Швыряла до тех пор, пока не раздавался звон разбитого стекла. Он, видно, действовал на нее успокаивающе. Тогда она ложилась и ненавидяще смотрела на сына. От ее взгляда он начинал плакать. Старался сдерживать слезы, и от этого что-то противно клокотало в горле, хлюпало в носу. Мать вскакивала и начинала кричать на него, потом отворачивалась к стенке и громко рыдала, проклиная свою жизнь, сына и все на свете.

В школе стало совсем плохо. Кто-то из ребятишек подслушал разговор учительницы с матерью, и его начали дразнить — «дебилом».

Учительница изводила его вопросами: «О чем ты сейчас, Сережа, думаешь?» или: «Ты хочешь стать отличником?» Он молча хлюпал носом в ответ, не в силах произнести ни слова. Когда она еще только приближалась к его парте, он уже ощущал спазмы в горле и начинал судорожно глотать слюну.

Сергей хорошо помнит день, когда его водили на врачебную комиссию. Мать завела его в узкий белый кабинет и вышла.

Мальчишка остался с черной усатой женщиной, ощупывающей его большими навыкате глазами, и пухлощеким мужчиной в очках, перебирающим какие-то бумажки на столе. Женщина, стараясь придать своему грубому мужскому голосу ласковую мягкость, вытягивала губы и задавала какие-то вопросы. А мальчишка молчал и все думал о школе «для дураков», в которой ему придется теперь учиться. Вдруг дверь приоткрылась, и кто-то позвал женщину. Она вышла, и тогда мужчина медленно снял очки, поднялся и, подойдя к мальчишке, заглянул в глаза сочувственно и дружелюбно.

— Поговорим, чтобы не скучать, пока тетя придет? А? — предложил он и, не дожидаясь ответа, начал рассказывать какую-то веселую историю. Неожиданно оборвал себя на слове и спросил: «А как ты думаешь, что дальше?» Увлеченный его рассказом и подбадриваемый лукавой смешинкой в его прищуренных глазах, мальчишка оживился, начал говорить. Потом мужчина загадывал ему смешные загадки, и в конце концов мальчишка забыл, зачем он в этом кабинете. И только когда зашла усатая женщина, у него вновь пересохло в горле. Но мужчина продолжал задавать свои веселые вопросы, словно не замечая ее прихода. И мальчишка, запинаясь и каждую минуту откашливаясь, отвечал.

Вдруг улыбка исчезла с лица мужчины, он устало провел рукой по редким волосам и тихо сказал, повернувшись к женщине:

— У вас есть, еще что-нибудь? По-моему, все ясно.

Женщина, не поднимая головы, кивнула. Мальчишку вывели в коридор, а в кабинет позвали мать. Она вышла оттуда через полчаса. Тонкие губы ее кривились. Она казалась совершенно спокойной, только ладонь ее, сжавшая ручонку сына, была влажной. По тому, как она торопливо, не замечая ничего вокруг, шагала, он понял, что дома его вновь ожидает буря.

И он не ошибся.

Зайдя в комнату, мать пнула ногой стоявшую у порога туфлю-гвоздик и закричала:

— Будь все проклято! «Запуганный мальчик». Кто его пугал, кто трогал?!

В тот день она долго не могла успокоиться.

А потом в их комнате появился худой и остроносый мужчина. Несколько белесых жирных волосинок прикрывали блестящую лысину. Он двигался так осторожно, будто все время боялся наступить на что-то. Сергей помнит, как он подошел к нему, протянул худую руку и сказал:

— Давай, мальчик, познакомимся. Я — Андрей Иванович.

Мальчишка со страхом смотрел на него. Мать резко крикнула:

— Оставь его в покое, а то он сейчас захнычет. Я тебе, по-моему, все объяснила, Андрей. Ты понял?

Он открыл рот, хотел что-то сказать, но, видимо, не найдя подходящих слов, отошел от мальчика.

Вскоре они переехали жить в большой кирпичный дом, в светлую квартиру из двух комнат, кухни, ванной и туалета. Но если в старой темной комнате у мальчишки был свой холодный угол, то здесь он долго не мог найти себе места. Андрей Иванович осторожно обходил его, как соседки в прежнем дворе обходили черного толстого кота, чтобы он не пересекал им дорогу. Мать то и дело бросала на сына бешеные взгляды. Наконец он нашел себе угол на полу в туалете и сидел там часами, пока мать не начинала стучать в дверь.

— Ты что, уснул там, что ли? А ну вылезай!

Иногда до него доносились споры из комнаты. Тихий, робкий голос Андрея Ивановича и визгливый, злой — матери.

Она кричала:

— Домработницу захотел? Усвой раз и навсегда: я не создана для кухни. О мальчишке переживаешь? Смотри какой добренький… Ну и готовь сам!

Потом раздавался шум швыряемых вещей, и наступала тревожная тишина.

Так они жили до тех пор, пока однажды летним вечером Андрей Иванович не принес путевку в пионерский лагерь. Два следующих дня он водил мальчишку по врачам. Андрей Иванович не разговаривал с ним, и вид у него в поликлинике был такой, будто его подвергают мучительным пыткам: он кривился, морщился и тяжело вздыхал. А вечером мать презрительно бросила:

— Признают нормальным? Ну и что? Сами кретины!

Провожал его в лагерь один Андрей Иванович. Мальчишка слышал, как он объяснял женщинам, которые отправляли своих веселых и чистеньких детей:

— Ребенок немного умственно отсталый, но врачи считают, что пребывание в здоровом коллективе пойдет ему на пользу.

Женщины оглядывали мальчишку удивленно и жалостливо, а Андрей Иванович обнажал в вымученной улыбке зеленоватые зубы.

В лагере мальчишка быстро отыскал уголок, где можно было сидеть, положив голову на колени, и думать о том, что он не такой, как все, и что никогда не придет добрый слон, чтобы увезти его к маме. Сытная еда не радовала: он все время чувствовал на себе брезгливые взгляды. Однажды девочка, которую усадили возле него, вскочила с криком: «Меня тошнит! У него сопли в тарелку капают!» — и выбежала из столовой.

Это было в обед, а вечером, когда горн протрубил ужин, мальчишка остался сидеть под старой березой. Здесь его и нашла воспитательница Ольга Николаевна. Она села рядом с ним, положила его грязную ладонь на свою и сказала тихо:

— Не плачь, Сережа. Я знаю, почему тебе плохо. Ты не можешь сказать себе: я смелый, я ничего не боюсь. Поэтому тебе страшно. Тебе ведь страшно, да? А ты скажи себе так. Это волшебные слова, честное слово.

Он смотрел на нее удивленно и загнанно. Она вдруг засмеялась, взяла его за руку, отвела к умывальнику, сама очистила от приставшей земли изорванные штанишки и повела в столовую. Ребята уже поели, и она усадила мальчишку рядом с собой и, пока он торопливо заталкивал в рот еду, говорила ласково:

— Ты не спеши, Сережа. Кушать надо спокойно, тогда будешь быстро расти, станешь сильным. А главное, ничего не бойся. Говори себе, что ты ничего и никого не боишься. Понял?

Он кивал в ответ, и в голове его складывалась сказка о доброй, прекрасной фее, подарившей заколдованному, никем не любимому мальчику волшебные слова, от которых он стал самым сильным и самым смелым. А она все повторяла эти волшебные слова и говорила:

— Выпрями плечи, подними голову, вот так. Теперь тебе ничего не страшно.

После ужина воспитательница зашивала его рубашки и штаны, а он сидел напротив нее, завороженно следил за мелькавшей в ее руках иголкой и почти верил, что перед ним настоящая фея. Он водил плечами так, будто ему тесна рубашка, и вытягивал худенькую шею. Ему казалось, что от этого он действительно становится смелее. Забежала зачем-то воспитательница старшего отряда, уставилась на него почти с ужасом, но Ольга Николаевна сказала:

— Правильно, Сережа, выше голову, шире плечи.

Чужая воспитательница попятилась к двери и, видно, забыв, зачем пришла, поспешила уйти. Они снова остались вдвоем. Мальчишка смотрел на Ольгу Николаевну, и ему казалось, что прекрасней ее нет во всем мире.

Какая она была? Наверно, окружающие не считали ее красавицей, а может, она даже не входила в разряд хорошеньких. Огромные зеленые глаза, немного навыкате, были слишком велики для худенького бледного лица. Тоненькая ее фигура терялась среди девочек старшего отряда, некоторые из них были выше ее ростом, — но даже через много лет, понимая все это, Сергей считал ее самой красивой. Кинозвезды на обложках журналов до сих пор кажутся ему по сравнению с ней раскрашенными манекенами. И только Татьяна, когда он увидел ее впервые, смогла с ней сравниться. Потому что Танины глаза излучали ту же все понимающую доброту. Все остальное для него было неважно. Он полюбил Таню не за ее красоту, а за то, что она напомнила ему Ольгу Николаевну…

После отбоя Ольга Николаевна приходила к ним в палату и, присев на краешек чьей-нибудь кровати, слушала фантастические истории, в которых изощрялись десятилетние мальчишки. В тот вечер она присела на кровать Сергея и, легонько поправив одеяло, сказала ласково:

— Расскажи и ты, Сережа, сказку.

По палате разнесся протестующий гул, но воспитательница строго оборвала его.

— Сережа знает очень интересные сказки!

И эта ее уверенность передалась Сергею. Он почувствовал, что ничто не сжимает ему горло, что он может говорить, и начал рассказывать ту единственную сказку о мальчике, которого украла у мамы злая змея, о добром спасителе-слоне и о прекрасной волшебной фее.

Ребята слушали, затаив дыхание. Но разве можно высказать за какие-то полчаса все, что придумывалось годами? Ольга Николаевна прервала его:

— Дорасскажешь завтра, Сережа. А сейчас спать.

Снова, как после первых ее слов, протестующе загудели мальчишки, но теперь уже из-за того, что хотели дослушать сказку до конца. Она еле угомонила их. А уходя, наклонилась над Сережей, ласково погладила по голове, и от этого ее движения, от теплоты нежных рук сердце его забилось часто и радостно. Она наклонилась к самому его уху и прошептала только одно слово:

— Видишь?!

Она ушла, а он боялся уснуть, чтобы не потерять ощущение ее прикосновения. Всю ночь он придумывал конец сказки. Добрая волшебница одаряет мальчика словами, которые стоит произнести, как появляется могучая сила и мальчик становится непобедимым великаном. Он мстит злой змее и начинает защищать всех слабых и несчастных…

И все произошло действительно как в сказке. Он вдруг почувствовал себя сильным. Уже на следующий день стоило кому-нибудь даже из старших мальчишек щелкнуть его, как он, отчаянно размахивая руками, бросался на обидчика. И что удивительно — всегда побеждал. Откуда ему было знать, что обидчики просто отступали перед яростью маленького злого зверька. Сережке казалось, что побеждает его сила. Все, что казалось недоступным, давалось теперь легко и просто. Он участвовал почти во всех соревнованиях и однажды в забеге обогнал даже ребят из старшего отряда.

Ольга Николаевна воспринимала его успехи с радостным изумлением. Ей и самой, видно, начинало казаться, что она свершила сказочное чудо. Сейчас-то Сергей, конечно, понимает, почему все так получилось. Загнанный, истерзанный мальчишка жил в нем, и он боролся с ним не на жизнь, а на смерть. Когда бежал в том забеге, он не просто бежал, а убегал от прежнего себя, напрягая последние силы. Ему надо было победить — и он побеждал.

В лагере он пробыл две смены подряд.

В августе их привезли в город. Сережка огляделся. Андрей Иванович в толпе родителей искал его глазами. Сережка стоял перед ним, но тот не узнавал его. И от этого мальчишка возликовал. Наконец отчим сделал к нему несколько осторожных шагов и растерянно промямлил:

— Какой ты стал… большой, крепкий.

Подошла Ольга Николаевна. Она была грустна и взволнована. Тихо сказала:

— Сереженька, ты придешь ко мне в гости? Я буду очень ждать.

Он ответил ей взглядом преданнейшей собачонки, которую забирают от хозяйки. Почему-то вдруг вспомнил, как она перед сном по нескольку раз за вечер поправляла его одеяло, которое он нарочно сбивал, суча ногами. Она сразу разгадала эту его маленькую хитрость — он понимал это по лукавинкам в ее глазах, — но ни разу не рассердилась.

На прощание Ольга Николаевна легонько прижала Сережкину голову к своей груди, и волшебные слова оказались впервые бессильными: он заплакал.

Первое, что он сделал дома, — это прошел на кухню, достал нож, буханку хлеба и начал отрезать себе большой кусок. Есть ему совсем не хотелось, но он жевал медленно и старательно.

Мать стояла в дверях кухни и смотрела на сына округлившимися от изумления глазами. Их взгляды встретились. Лицо ее перекосилось, она процедила:

— Что ты уставился? Будто мне хлеба жалко. Ешь сколько хочешь.

Больше Сережка не сидел на холодном полу в туалете. Придя из школы, он деловито сдвигал на столе флакончики и коробочки и начинал выполнять домашние задания. А по воскресеньям с утра выходил из дому, садился в троллейбус и ехал в гости к Ольге Николаевне. Там он отдыхал от напряжения недели: игра в сильного все-таки изматывала его до предела.

Воскресенья в маленькой комнате, заставленной книгами, были в жизни мальчишки спасительной пристанью, к которой он плыл в мечтах всю неделю. Ольга Николаевна угощала Сережку пирожками с картошкой, которые пекла с утра специально для него, расспрашивала о прочитанных книгах. Те воскресенья, когда она была чем-то занята и просила не приходить, были для него самыми мучительными днями в жизни. Он болтался неприкаянный по улицам, придирался к играющим ребятишкам (друзей у него так и не было) и приходил домой поздно вечером. Ложился спать усталый и голодный. Дома он не говорил, куда уходит, и вскоре мать перестала пытать его об этом, лишь молча глядела вслед.

А потом она вообще перестала что-нибудь замечать. Уехал будто бы в отпуск и пропал Андрей Иванович. В квартире стало еще грязнее, а в кухонном шкафчике совсем пусто. Мать приходила поздно и, не умываясь, валилась с книгой в постель. Сына она старалась не замечать, а когда их взгляды встречались, закрывалась книгой.

День, который изменил всю его жизнь, Сергей хорошо запомнил. Всю ночь он твердил себе — я сильный, я ничего не боюсь! Не помогало — не находилось у него сил попросить у матери денег. А они были нужны. В воскресенье он был приглашен Ольгой Николаевной на ее день рождения. Мысли о подарке не появлялись у него до тех пор, пока он не услышал по радио рассказ о красивой женщине, которой в день рождения подарили очень много цветов. С той минуты Сергей потерял покой: цветы снились ему, он не мог думать ни о чем другом. Но достать их можно было только на рынке за деньги. Воскресенье приближалось, и впервые он пожелал, чтобы дни не проходили так быстро. Каждое утро он собирал все свое мужество, чтобы попросить у матери денег — и не мог. Мысленно приготовил целую речь, в которой обещал расплатиться, как только начнет работать, но под невидящим взглядом матери слова застревали в горле.

И в то утро он не сумел ничего сказать. Мать, потягиваясь, лежала в постели, а он, уже одетый, стал возле нее. Она скользнула по нему недоумевающим взглядом, будто не понимая, кто перед ней и откуда взялся, взглянула на часы, охнула, вскочила с постели и побежала в ванную. Время было упущено, теперь уже бесполезно о чем-нибудь просить. Сергей знал, что из ванной она вернется уже одетой, схватит сумочку и исчезнет на целый день. А завтра воскресенье.

Трясущимися руками он схватил со стола маленькую черную сумочку и вытащил первую бумажку, какая попалась. Только когда мать ушла, он с трудом разжал сведенный в судороге кулак и увидел пятирублевку. Сумма показалась ему огромной, и он заплакал от стыда и страха: что же теперь будет? Но отступать было поздно. Сергей вышел на улицу и сел в трамвай. Было светлое июньское утро, солнце еще не палило, и нежный ветерок ласково дул ему в лицо. Он сидел у окна в трамвае и дрожал от напряжения. Волшебные слова не помогали.

На рынке он сразу увидел цветы. Маленькие старушки в белых платочках бойко торговали яркими разноцветными букетами. Непослушными ногами он подошел к одной из них, протянул потную пятерку и потянулся рукой за букетом. Мелкий дребезжащий смех заставил его руку повиснуть в воздухе.

— За пятерку такой букет захотел! Он, милый, двадцать рубликов стоит. А за твою денежку нет у меня цветов.

Отчаяние охватило мальчишку. И вдруг взгляд его упал на корзину, полную цветов. Она стояла неподалеку от старушки. Сергей метнулся к корзине, схватил ее и бросился бежать. В ушах стоял такой звон, что он даже не слышал криков. Бежал до тех пор, пока чьи-то сильные руки не схватили его.

В милиции, расплачиваясь с собой за пережитый страх, он стойко отмалчивался на все вопросы. Нервно выстукивая кончиками пальцев по столу, молодой белокурый следователь спрашивал и сам отвечал.

— Родителей, значит, нет? Бежал из детдома?.. Из какого? Не хочешь отвечать?.. А цветы зачем? Молчишь? Торговать, что ли, собрался?

Сергея вполне устраивала биография, которую придумал следователь. Она была гораздо интереснее и мужественнее той жизни, которой он жил. Возвращаться к матери мальчишка не хотел. И после того, что произошло, он уже не мог показаться Ольге Николаевне. Поэтому охотно подписал протокол допроса, в котором говорилось, что он бежал из детдома и занимается воровством и бродяжничеством. Фамилию Сергей назвал первую, какая пришла в голову: Андросов.

Так он попал в детскую исправительно-трудовую колонию. Там, встретившись с отчаянными, видавшими виды парнями, он очень скоро понял, что становится прежним, загнанным, насмерть перепуганным мальчишкой. И Сергей решил: надо стать таким, как они, еще сильнее их.

В конце концов он добился своего: для самых отчаянных колонистов стал своим парнем, для администрации — опасным дезорганизатором. Но, наверное, прежний страх жил в нем, потому что он продолжал каждый день внушать себе, что ничего не боится, и совершал совсем уже нелепые поступки. Он ввязался в драку и получил второй срок. В восемнадцать лет его перевели во взрослую колонию. Отбывать оставалось немного: восемь месяцев и девять дней. И вот тут игра в «сильного» кончилась для Сергея катастрофой.

В колонию перевели парня, за которого Сергей когда-то заступился. Здесь у этого парня были сильные покровители, и Сергея повели к «королю». У «короля» была огромная черная борода и коричневое лицо наркомана. Он проговорил с истинно королевской важностью:

— Слышал о тебе, слышал. Законы наши не нарушаешь?

Глядя бородачу в запавшие пронзительные глаза, как когда-то смотрел в глаза матери, Сергей спокойно ответил, что никаких законов не знает и знать не хочет.

К нему бросилось несколько парней. Бородач величественным движением руки остановил их.

— Почему? — приподняв бровь, спросил он.

Наслаждаясь собственной смелостью, Сергей проговорил:

— Ты мне никакой не король! Понял?

Его крепко избили. Сергей знал, что это только начало. И в тот же день раздобыл себе самодельный нож, который научился умело прятать при обысках.

Они подкараулили его ночью у туалета. Их было четверо. Один прыгнул сзади, зажал рот и сдавил пальцами горло. Двое повисли на руках, а громадный детина придвинулся вплотную, примеряясь, как бы получше нанести удар. Кулак был багровый, в витиеватых татуировках.

Сергей весь напружинился и, изловчившись, пнул повисшего на правой руке парня. В ту же секунду его свалил страшный удар в челюсть. В глазах замелькали искры. И тут раздался дикий, хриплый крик. Парни бросились бежать.

Сергей с трудом поднял голову, скинул навалившееся на него тело и вдруг увидел, что весь в крови, а тело, которое он сбросил с себя, странно корчится. Подбежали надзиратели… Как все произошло, Сергей точно не знает и сейчас.

Началось следствие. Ночью к Сергею пробрался сам «король». Он уже не выглядел таким могущественным. Просто немолодой, насмерть перепуганный дядька. Упрашивал Сергея не говорить следователю правды, не объяснять, за что напали на него. Все повторял:

— Скажи: драка. Просто драка. За драку много не дадут. А мы поможем срок доканать. Понял? Обычная драка.

— Уматывай отсюда, — ответил ему Сергей. — Не нужна мне ваша помощь.

Он все еще играл в смелого и сильного. Играл и на суде, бросая короткие дерзкие ответы. Играл до последней минуты, до оглашения приговора. Пятнадцать лет без права на условно-досрочное освобождение.

Вот и все. Хотел повеситься, но нашел силы приказать себе: надо жить. И жил как во сне. Когда привезли сюда, начальником отряда был Манковский, нынешний начальник колонии.

С полгода он приглядывался к Сергею, а потом вызвал и спросил:

— Послушай, зачем тебе понадобились эти цветы?

— Здесь же написано — торговать.

— Врешь! Ты не вор, — убежденно сказал Манковский. — Так зачем же все-таки цветы?

Но Сергей тогда еще не очень-то доверял администрации. Манковский понял, что откровенного ответа не добиться, и прекратил расспросы.

Правду Сергей рассказал ему лишь через два года. Теперь он уже верил Манковскому, а главное — очень хотел свободы, потому что встретил девушку, которую полюбил.

С замиранием сердца ждал он ответа на просьбу о помиловании, написанную Манковским…

— …Сейчас у меня есть свобода, и эта девушка. И есть сын, за которого я пойду на любые пытки, лишь бы он не испытал того же, что и я. Я хочу, чтобы он был счастлив. И хочу, чтобы к этому же стремилась его мать, моя жена. И чтоб понимала меня, даже если я в чем-то неправ. Больше мне ничего не надо.

Сергей замолчал. Татьяна, побледневшая, растерянная, смотрела на него так, будто все еще не могла поверить, что человек, только что рассказавший историю своей жизни, — ее муж.

— Я поняла, Сережа, — тихо проговорила она. — Все поняла…

Я тоже поняла. Этот большой, сильный мужчина в чем-то еще тот загнанный, несчастный мальчик, который повторял себе: «Я сильный, я ничего не боюсь». Призраки детства до сих пор преследуют его, и он мучает себя, жену и сына. Сумеет ли Татьяна помочь ему развеять эти призраки?

Нелегко, наверно, будет это сделать. Долго еще будет стоять между ними женщина в змеином платье, которой сын мешал жить…