Барбаков — горе мое и радость. То, что я высказала завучу в учительской, сломало стену отчужденности между мной и учителями. Теперь Анна Михайловна дружески улыбается мне при встрече, приглашает в гости. А главное, нашелся общий язык с человеком, к которому меня так влекло все эти месяцы. Татьяна сама заговорила со мной, сначала осторожно, будто прощупывая, что я за человек, но как-то случайно коснулись поэзии — и теперь уже мы не можем жить друг без друга.

В студенчестве мы все любили читать стихи, но я еще не встречала никого, кто бы умел так слушать. Она вся будто озаряется стихотворением.

Учителя недоумевают, глядя на нас. Наверно, мы похожи на двух истосковавшихся по любимым женщин, которые встретились и не могут наговориться о своих ненаглядных. Но вот что странно: когда я начинаю рассказывать о прочитанных в последнее время книгах, выражение лица у Татьяны становится таким, словно она завидует мне и удивляется, что я не ценю своего счастья. А потом проводит ладонью по лбу и устало говорит: «А мне совсем некогда читать».

Татьяна давно приглашала меня к себе, и вчера я наконец решилась. Прошла по всему поселку к небольшому двухквартирному домику, постучалась. Дверь открыла Татьяна. В простеньком платьице, с руками в муке, смущенно и виновато улыбающаяся, она показалась мне совсем юной и еще милее, чем в школе.

Из-за ее ноги выглянула лукавая мальчишечья мордашка.

— Приглашай тетю, Витюша, — смеясь, сказала Татьяна.

Мальчик, громко топоча ножками, побежал в комнату. Оттуда донесся его звонкий голос.

— А мы стряпаем пирожки с картошкой. Вот!

— Какой же ты невоспитанный. Папа тебя как учил? Надо сказать: здравствуйте, проходите.

Мальчик вышел, исподлобья посмотрел на меня и пробурчал:

— Тетя сама не сказала: «Здравствуй, Витя», — а я забыл.

Подойдя к Татьяне, он обнял руками ее ноги и, заглядывая в лицо, виновато, но с какой-то умоляющей надеждой спросил:

— Ты скажешь папе, да?

Татьяна густо покраснела, сердито проговорила:

— Какой ты все-таки, Витюшка. Ведь папа тебя не обижает, а ты будто уж так его боишься?

Малыш покачал головой, глаза его стали такими же тревожно-печальными, как у матери.

Он отпустил платье Татьяны, переступил с ноги на ногу, вздохнул тяжело и поплелся в комнату. Оттуда снова послышался горестный вздох.

— Папа не будет со мной разговаривать…

И опять вздох.

Татьяна смотрела на меня виновато и растерянно, будто просила за что-то прощения. Затем провела рукой по лбу и весело крикнула:

— Ну что ты развздыхался? Кто же будет мне помогать пирожки стряпать? Выходи — не скажу я папе.

Малыш вернулся и потянул Татьяну за подол на кухню. Она сказала мне:

— Ты уж извини, я закончу, а то Сережа с работы придет, а у меня стряпня.

Я прошла за ней в пышущую жаром кухню. Татьяна накладывала пирожки на противень, ставила его в духовку и принималась снова раскатывать тесто.

— Иди в комнату, а то закоптишься здесь, — сказала она.

В комнате стоял большой, во всю стену, старинный книжный шкаф. Полка со стихами была самой интересной и «представительной» — от Катулла и до Евтушенко. Еще полка — Бальзак, Мопассан, Гюго — и все на французском языке.

Я не выдержала — пошла на кухню, спросила Татьяну:

— Ты так знаешь французский, что можешь свободно читать?

Она гордо улыбнулась:

— И говорю свободно. Меня даже хотели послать на какую-то встречу, еще в школе в восьмом классе. Да не получилось ничего — заболела. Знаешь, все мечтала побывать в Париже. Наверное, он совсем не такой, каким мы его представляем. Мне один парижанин писал: я не смогу рассказать о своем городе, в языке нет таких слов. Приезжайте — посмотрите. Я с ним с класса шестого переписывалась, такой смешной, все в гости приглашал, как будто это сел в поезд и поехал.

— Вы и сейчас пишете друг другу? — спросила я.

— Нет, он с женой приезжал в Москву, дали телеграмму, а я не смогла выехать: Витюшка уже должен был родиться скоро. А теперь открытки по праздникам друг другу шлем, и все. Правда, фотографию он недавно прислал: сам, жена и двое сыновей. А к Восьмому марта — альбом с видами Парижа.

Витюшка, с большим вниманием прислушивавшийся к разговору, вдруг нахмурился. Сердито сопя, объявил:

— Он плохой, этот альбом.

Хотел еще что-то добавить, но Татьяна притянула его к себе, сжав ладонями головку, заглянула ему в глаза, словно умоляя замолчать. Он жалобно пропищал:

— Ты меня вымазала, мама. Смотри за пирожками, а то сгорят, и папа опять с тобой разговаривать не будет.

Татьяна невесело рассмеялась.

— Ну и сын у меня. Четырех лет еще нет, а настоящий надзиратель. Что с тебя дальше, Витюшка, будет?

Мальчик насупился, но долго хмуриться он не мог.

— Я буду тракторист, как дядя Андрей. Он возит на тракторе воду. Он веселый.

— Будешь, будешь, — засмеялась Татьяна. — Но вчера же ты хотел на бензовозе работать.

— А я немного поработаю на бензовозе, а потом пойду на трактор, — нашелся мальчик.

Наконец пирожки были готовы, и мы прошли в комнату.

— У тебя великолепная библиотека, — сказала я. — Неужели все это ты здесь доставала?

— Что ты! Половина книг еще дедушкиных, а я, только когда работать пошла, стала покупать. Последние годы уже почти ничего не покупаю, так, изредка.

— А французским ты еще занимаешься? — спросила я.

— Когда? — вздохнула Татьяна. — Без практики быстро забывается. Хотя могу еще читать без словаря. Да ведь я по-французски свободно говорила, когда еще меньше Витюшки была. Дедушка у меня был переводчик. Он не только французский, но и английский, и немецкий знал великолепно. Это еще не все его книги — он только часть сюда взял.

— Как же он тут оказался?

— Не по своей воле. Нашлись мерзавцы — оклеветали… Потом-то его, конечно, реабилитировали, но он уже не захотел отсюда уезжать. Написал нам, что полюбил тайгу, что климат здесь здоровый и в город его совсем не тянет. Может, еще потому не захотел возвращаться, что как раз в это время умерла моя мать — единственная его дочка… Вскоре у меня появилась мачеха. Жилось мне с ней не очень-то сладко. И когда я окончила школу, приехала сюда, к дедушке.

И правда, климат здесь здоровый. Я в детстве без конца болела, хиленькая такая была, а в тайге сразу, как говорят, расцвела… А дедушке шел уже восьмой десяток, сердце стало барахлить. Год мы с ним прожили, уехала я на сессию в институт, а когда вернулась, его уже похоронили. Он сам попросил, чтобы не давали мне телеграмму, не отрывали от учебы.

Татьяна опустила голову, провела рукавом по лбу, разгоняя невеселые мысли.

Вскочил Витюшка, закричал звонко:

— Папа идет!

Вошел высокий мужчина с темным скуластым лицом, поздоровался вежливо. Я смотрела на него, стараясь понять, что это за человек, за что осуждают его бывшие товарищи, которым кажется, что с ним несчастлива умная, славная женщина.

Заметив мой взгляд, он усмехнулся снисходительно:

— Любопытно?

Я отлично поняла его, но сделала вид, что мне не ясен тайный смысл вопроса, ответила как можно веселее:

— Еще бы! Сын ваш чуть меня не выгнал, — папа придет, сейчас папа придет, а я мешаю пирожки стряпать. Такая нехорошая.

Он сразу же повеселел, лицо его только что недоверчивое и настороженное осветилось улыбкой. Подхватил сына на руки, подбросил.

— Значит, пирожки у нас сегодня? Отлично. Садитесь и вы с нами, пожалуйста.

— Давай, Галочка, к столу, — весело суетясь, подхватила Татьяна, — Сережа, познакомься, наш литератор.

За столом мы наперебой нахваливали хозяйку. Я, кажется, в этом так преуспела, что Витюша внес предложение:

— Мама, ты научи тетю Галю пирожки делать, ей тоже хочется.

Все заулыбались, а малыш захохотал заливисто, видно, от радости, что взрослым весело. Потянул отца за рукав.

— Папочка, я сказал, что хочу быть трактористом, а мама не верит. Я ведь смогу, вон у меня какие мускулы.

Родители рассмеялись, и мне уже совсем не захотелось уходить из этой теплой и уютной квартиры.

Муж ласкал взглядом жену и сына, а жена отвечала ему милой, открытой улыбкой, мордашка сынишки сияла, и очень хотелось думать, что здесь всегда вот так хорошо.

— Слышал я о вас, — произнес Сергей, обращаясь ко мне, — ребята говорили.

Помолчал, словно раздумывая, задать вопрос или нет, и спросил:

— А вы-то как к ним относитесь? К тому же Барбакову?

Я ответила не сразу.

— Мне жаль его. Он, кажется, человек большой воли и энергии. Да жизнь у него так сложилась.

Сергей не дал мне закончить, сердито перебил:

— Вот это уже чепуха. Человек сам делает себе жизнь. Один будет подыхать с голоду, но не украдет, а другой и сытый сворует. Нет никаких обстоятельств, а если есть, то до четырнадцати-пятнадцати лет, потом уже человек сам делает себя.

Было странно слышать столь безапелляционные суждения от человека, который сам отбывал, кажется, немалый срок. И я не могла не возразить.

— Не сворует, если понимает, что это мерзко, преступно. А если он воспитан так, что в этом для него ничего позорного нет? Если уверен, что те, у кого он крадет, поступили и поступят с ним несправедливо и жестоко?

Сергей долго молчал, прежде чем ответить. Потом заговорил медленно, взвешивая каждое слово. Он согласился, что Барбаков как раз из таких. Но подобных людей мало и становится все меньше. Жизнь с каждым днем улучшается. Так почему же не очень-то уменьшается число преступлений? Почему их совершают люди, которым с раннего детства и дома, и в садике, и в школе внушают, что хорошо, а что плохо?

— Почему? Ответьте мне!

Он обращался ко мне и Татьяне, словно мы обязаны знать ответ и преподнести его ему.

Говорили долго. Сергей стал рассказывать об одном пареньке с общего режима, который работает на его участке, но ничего делать не хочет, разговаривает, сплевывая через плечо, всем своим видом показывая, что презирает всех и вся.

— А лет-то ему чуть больше, чем я в этих местах отбыл. Как же я, мастер, должен с ним говорить? Скажите мне.

— Сколько же вы отбыли? — не подумав, спросила я.

Он ответил совершенно спокойно:

— В общей сложности вместе с детской колонией шестнадцать лет.

Я заметила, как низко опустила голову Татьяна, и не стала больше ни о чем спрашивать.

Поговорили еще немного, и я попрощалась.

А в субботу они пришли ко мне в гости всей семьей. Витюшка быстро все осмотрел, удивленно протянул:

— Ты одна тут живешь? Тебе очень скучно?

— Опять «ты», — строго оборвал его отец, — взрослым надо говорить «вы», ты же знаешь.

— Но ты говорил, что своим можно «ты», а тетя Галя нам своя, раз мы пришли к ней, — быстро нашелся малыш.

Мы посмеялись и сели пить чай. Я была рада гостям, но еще больше доволен был Витюшка. Он терся около меня, заглядывал в лицо, а когда я наклонилась к нему, горячо зашептал в ухо:

— Мы будем к тебе приходить все время. Я совсем еще ни разу не бывал в гостях. Ни-ко-гда!

От этих слов мне сразу стало как-то тоскливо. Я сказала, что очень скучаю и рада видеть его хоть каждый день.

Они ушли, а я сидела и думала, что вот теперь у меня есть друзья, которых я уважаю, но не очень-то понимаю их жизнь. Одно я знаю: все трое очень любят друг друга, — но почему в школе на лице Татьяны так часто появляется выражение обреченности и усталости? И почему Инна сказала о Татьяне: «Суждены нам благие порывы, а свершить ничего не дано». Ясно было, что она говорила о замужестве Тани, но что имела в виду? Пойму ли я, в чем тут дело, или чужая жизнь действительно — потемки?

В следующую среду Татьяна была у меня на занятиях литературного кружка. Говорили мы в тот вечер о «Тихом Доне», о Григории Мелехове. И я поняла, чему мне надо поучиться у Татьяны. Я обычно говорю больше сама, а она лишь незаметно подкидывает одну-две фразы, как сухие сучья в костер, и, глядишь, спор уже разгорелся.

Так и должен, наверное, делать настоящий учитель.

А ночью Татьяна постучала ко мне. Она дрожала и не могла произнести ни слова. Наконец с трудом стянула варежки, поднесла иссиня-красные руки к печке и заплакала. Я не решалась ни о чем спрашивать. Помогла Татьяне раздеться, сняла с постели одеяло и накинула ей на плечи. Потом сварила кофе и налила ей стакан. Она поставила его на плиту, закрыла лицо руками и, всхлипывая, заговорила.

— Мне стыдно… очень… прости меня. Но я пришла… не могу я больше. Что мне делать, Галочка, скажи!

Помолчала, обычным своим жестом провела ладонью по лбу и опустилась на стул.

— Что же это я, как сумасшедшая?.. Ты ведь ни о чем не знаешь. Я никогда никому не рассказывала. Все казалось, если расскажу — предам свою семью. Но я больше не могу, потому что нет у меня никакой семьи. Есть склеп, одиночная камера! Я уговаривала себя, душила — но больше не могу!.. Ты слушаешь, наверное, и думаешь: эгоистка, хочет и семью иметь и ничего не отдавать ей. Думаешь так, да? Нет, Галя, совсем не так…

Сегодня я сказала Сергею, что пойду к тебе на занятие кружка. Он промолчал. Я знала, что означает его молчание. Еще бы! Это уже понимает даже Витюшка! Если кто-то через много лет спросит сына, какое самое страшное наказание в мире, он ответит, не думая ни секунды: молчание. Потому что отец наказывал его молчанием, не разговаривал по нескольку дней подряд, не замечая, глядя как на пустое место.

Сама не пойму, как же я все-таки решилась уйти сегодня. Нет, я не ушла сразу, я пыталась убедить его в том, что мне надо быть сегодня в школе, говорила, что мне надо поучиться у тебя, что я отстала от всего, не хожу в кино, бросила учебу в институте, что ничего не изменится от одного вечера. Сережа молчал, как будто не слышал, а я все-таки ушла. Мне вдруг показалось, что он поймет, как это важно для меня… Глупая, как будто я не знаю его.

Когда я подошла к дому, я уже знала, что двери будут заперты, и все-таки надеялась. Я постучала, но никто не ответил, а я боялась стучать громко, чтобы не разбудить и не испугать сына, чтобы не вышли соседи. Я знала, что Сергей не спит. Ведь не в первый раз он закрывал передо мной двери. Так было всегда: стоило мне задержаться из школы на десять минут, и двери оказывались закрытыми. Я сидела часами на крыльце, ждала, когда он откроет…

Ты скажешь, у меня нет гордости и самолюбия. Так считают все соседи, одни жалеют, другие презирают меня, и никто не понимает. Ведь я знаю, что Сергей мучается не меньше меня, но он не может себя переломить, заставить себя стать иным.

А сегодня я поняла, что не могу больше сидеть на крыльце, не могу больше так жить. Это страшно, ты бы знала, как мне страшно. И главное, никто ничего не понимает. Все думают, что я хотела кому-то что-то доказать и поэтому вышла замуж за Сергея. Неправда. Я любила его. Как я ни несчастлива сейчас, какая беда меня ни ждет, все равно: я любила и была счастлива.

Я полюбила Сергея не с первого взгляда. Странно, наверное, что я даже не замечала его, пока он был в зоне. Ну, заходит иногда в учительскую староста выпускного класса, заносит стенгазету или списки — какое мне до этого дело? Класс этот вела Анна Михайловна, как-то она пошутила, что староста влюблен в меня, еще добавила, что он неплохой парень. Я удивилась: ведь заходя, он никогда даже не смотрел на меня. На выпускном вечере я поняла, что Анна Михайловна меня не обманула: с кем бы я ни говорила, что бы ни делала, он следил за мной взглядом. Что скрывать, мало женщин, которым неприятен такой взгляд, даже если женщина не любит того, кто на нее смотрит. По крайней мере, я не из таких, мне было приятно ощущать на себе этот взгляд, тем более в нем не было обычной назойливости, не было того, что могло бы смутить, заставить покраснеть. Я старалась не замечать его, боялась невольно улыбнуться, а вдруг он истолковал бы это по-своему и стал на что-то надеяться.

Он освободился, и я встретила его на улице. Поспешно прошла мимо, будто не заметила: боялась, что остановит и начнет «предлагать руку и сердце». Так уже бывало у меня не раз. Ты, Галочка, даже не представляешь себе, как мучительно трудно объяснять людям, что для семьи мало чувства с одной стороны, что не собираюсь замуж и прочее…

Он не остановился, это обрадовало меня, но и удивило. Я ушла уже довольно далеко от места, где мы повстречались, и вдруг словно кто-то толкнул меня в спину и приказал обернуться назад. Я оглянулась: он стоял все там же и смотрел мне вслед.

Два дня я не выходила из дому, давая ему время получить документы и уехать. Все думала: только бы не разыскал меня и не пришел. Ведь он придет и уйдет, а по поселку будут ходить нелепые сплетни, которые обычно распускают отвергнутые «влюбленные».

Сергей не пришел. Я уехала на сессию в институт и вернулась почти успокоенная, хотя было немного грустно. Анна Михайловна зазвала меня к себе в гости. Пили чай.

Вдруг Анна Михайловна сказала:

— Ну, Танюша, держись. Андросов-то остался здесь, мастером его поставили, в техникум поступил. Скоро начнет осаду. Чует мое сердце: выйти тебе в этом году замуж.

Муж Анны Михайловны очень рассердился, отставил стакан с чаем, вышел из-за стола и закричал:

— Ты что, Аннушка, с ума сошла? Что, Татьяна лучше себе не найдет, чем этот Андросов? Он всю жизнь в колонии провел!

Анна Михайловна еле его успокоила, на шутку все перевела. Она ведь в своей семье виртуоз. Муж наконец успокоился и сказал мне:

— Ты, Татьяна, не бойся. Начнет приставать — мне скажешь. Я с ним по-свойски…

Анна Михайловна вышла меня проводить: глаза у нее были грустные, она положила мне руку на плечо и тихо сказала:

— Не обижайся на меня, Танюша. Только живешь ты, как в скорлупе своей, тяжело тебе поэтому. Не будь Андросов бывшим заключенным, сказала бы я тебе: выходи за него замуж, счастливой станешь, легче тебе будет жить. А так и не знаю, что сказать. За такого человека выходить — любить его надо, а ты, наверное, не сможешь. Только не бойся особенно. Он не дурак. Скажешь — поймет все. Помучается и уедет. Пока он, видно, еще мужества набирается подойти к тебе.

В тот вечер, возвращаясь домой, я заметила, что за мной кто-то идет. В темноте я не могла разглядеть, Сергей это или нет. Ко мне человек так и не подошел. Но когда это повторилось следующим вечером — я встревожилась. Он пришел через несколько дней после моего разговора с Анной Михайловной. Постучал, прошел в комнату и просто, как будто мы с ним давным-давно знакомы, сказал:

— Я люблю тебя, Таня, и хочу, чтобы ты стала моей женой.

Все, что угодно, я ожидала, только не этого. Я расхохоталась ему в лицо злым, обидным смехом. Он стоял и смотрел на меня с ласковым удивлением, затем потер рукой подбородок и спросил:

— Что с тобой? Я сказал смешное?

— Да! Очень смешное, — принялась я сердито отчитывать его. — Вы любите, и этого для вас вполне достаточно, а я вас не люблю и не собираюсь любить. Зачем вы остались здесь? Что для вас в Советском Союзе места больше не нашлось? Уж сказали бы сразу, на выпускном. Не пришлось бы зря здесь жить, время терять.

Он ответил, что не считал себя вправе ни о чем говорить, пока чего-то не достиг в жизни.

Я возмутилась еще больше:

— Вот как! Значит, теперь у вас есть работа, приличная зарплата, будет диплом — и это дает вам право предлагать себя в мужья. Да поймите же вы, ничто не дает на это право, кроме любви. А я вас не люблю.

Он смотрел на меня так, будто я говорила ему удивительно непонятные вещи.

«Какой болван!» — прошептала я.

Сергей тихо и виновато произнес:

— Я думал, ты никого не любишь.

— Ну и что? — прервала я его. — Никого не люблю и не хочу любить.

Позже он говорил мне, что у меня в это время было такое выражение лица, будто я вот-вот заплачу. Скажи я, что не пойду за него из-за того, что он бывший заключенный, — плюнул бы и ушел. Скажи, что люблю другого, наверное, извинился бы и тоже ушел. А после этих моих слов решил: не отступлю.

Он стал говорить мне, что целый год мечтал о нашей совместной жизни, что ему больше никого не надо, нужна только я. Я высмеивала его, язвила и дерзила. Он ушел, и вдруг я поняла, что хочу слышать ласковые слова, произносимые вот таким уверенным, твердым голосом. Как это у Евтушенко:

Я почувствовала себя одинокой и слабой, а в нем была сила, которая еще неосознанно влекла меня. Я стыдилась этого чувства. Мне казалось, что в нем есть что-то нехорошее. Кажется, даже плакала ночью и все повторяла: какая я скверная. Смешная я была. Когда он пришел в следующий раз, не стала с ним разговаривать вообще. Сергей прошел к книгам, стал их рассматривать. Не помню уж как, но все-таки вывел меня из молчания, стали говорить о книгах. Оказалось, он много прочел и очень хорошо запоминал содержание до мелких подробностей. Знаешь, он воспринимал героев как живых людей, и требовал от них, как от живых людей. Я спорила с ним, сердилась, прогоняла его, а когда он уходил, ждала, когда придет снова. Он стал нужен мне. Я злилась на себя и язвила ему. Как-то я сказала ему, что, если судить по его рассуждениям, из него вышел бы отличный положительный герой, только они скучные, эти герои, и в литературе и в жизни. Я предпочитаю интересную книгу беседе со скучным человеком. Он не смутился и не обиделся:

— Скучные потому, что плохо знаешь их. Любой человек интереснее самой хорошей книги.

Я ответила презрительным взглядом.

А он сказал:

— Я большинство книг, прочел в одиночной камере. А там любую самую интересную книгу отдал бы за то, чтобы хоть с полчаса поговорить с человеком.

Эти слова будто ударили меня. Сразу вспомнила дедушку. Он был большой книголюб, а когда я приехала к нему сюда, в поселок, то дедушка книг почти в руки не брал. Все работу себе какую-нибудь искал и мне говорил:

— Книги, Танечка, это очень хорошо. Только они должны помогать жить, а ты за ними прячешься от жизни. Матери твоей я никогда этих слов не говорил, потому что сам тогда одними книгами жил. И ее приучал к этому. Зря. Не повторяй нас, Танечка. С людьми живи, не с книгами…

Татьяна вздохнула и тихо продолжала:

— Через месяц поехали мы с Сергеем регистрироваться.

Регистрация у нас получилась нелепая, обидная. У входа в загс поймала меня заведующая районо, отвела за руку в сторону и стала уговаривать одуматься. Она громко шептала, что я совершаю глупость, из-за которой буду мучаться всю жизнь, что мне двадцать лет, а ей сорок, она знает людей, знает, что ни один преступник не стал в семье человеком. Кажется, она так и сказала: это правило, в котором не бывает исключений.

Я очень удивилась. Всего месяц назад завроно была в нашей школе с комиссией и говорила, что мы учим несчастных, сбившихся с дороги людей и наша задача — помочь им встать на правильный путь, чтобы с нашей помощью они стали достойными членами советского общества.

Я сжалась от страха: Сергей стоял в стороне и мог все слышать. Наконец вырвалась от нее, не оглядываясь, бросилась к Сергею. До сих пор не знаю, слышал он что-нибудь или нет. В загсе старушонка, маленькая, сухонькая такая, посмотрела документы Сергея, перевела взгляд на меня и передернула худым плечом. Зарегистрировала нас, слова не сказав, и брачное свидетельство подала, будто горсть земли на гроб бросила. Когда мы вышли, Сергей спросил:

— Ты понимаешь, на что ты пошла, Танюха?

Я, кажется, тогда вскинула голову и засмеялась. Чего мне бояться, если он рядом?

Родился Витюшка… Сергей сразу же полюбил сына, даже как-то болезненно страстно полюбил. Все вечера не спускал Витюшку с рук. Когда я говорила, что не надо приучать ребенка к рукам, он смотрел на меня каким-то чужим, непонятным взглядом. И ничего не отвечал. Однажды он вернулся с работы и увидел, что я читаю. Витюшка спал. Сергей подскочил ко мне, вырвал книгу, отшвырнул ее в угол и закричал:

— Неужели ты совсем не любишь его? Неужели не нашла чем заняться для ребенка?!

Три дня после этого он ходил молчаливый, побледневший и все что-то думал, думал…

А потом закончился мой академический отпуск в институте. Витюшке к этому времени исполнился год, и я собралась на сессию. Тогда я и увидела Сергея в настоящем гневе. Он кричал, что я не мать, что вообще все женщины хороши: каждая вторая готова подкинуть своих детей куда угодно — в ясли, садик, в детдом. Но он сам заменит ребенку мать.

Он кричал, а я видела, как дрожат у него губы, и мне было больно и стыдно за него: такой сильный, волевой, и вдруг истерика. Чтобы не видеть этого, я вышла.

На сессию, конечно, не поехала… Только хорошо нам уже больше не было. Я не успевала подготовиться к занятиям, нервничала. И уже не хотела, да и не могла, так же старательно, как прежде, готовить завтраки, обеды, ужины. Сергей ел нехотя и часто по нескольку дней не разговаривал со мной. Если я «опаздывала» из школы хотя бы на десять минут, он запирал дверь и не пускал меня домой. У него была своя логика: если не тороплюсь домой, значит, мне нет дела до семьи, «до нас», как он говорил. Надо мной смеялись соседи, сочувственно и полупрезрительно поглядывали учителя…

Татьяна замолчала. Она смотрела куда-то мимо меня, и ее глаза медленно наполнялись слезами.

— А потом? — спросила я.

— Потом… Ничего не было «потом». Так и жили. Я смирилась, сломила себя. Витюшка ухожен, на ужин — стряпня, в квартире чисто. Только радости нет. Самое страшное, что Сергей и сына ломает так же, как меня. То заставит прыгать через огромную яму — мальчик боится, он обзывает его трусом и уходит. То вдруг не разговаривает по нескольку дней из-за какой-нибудь маленькой провинности. Я пыталась спорить с ним, он ответил, что хочет вырастить настоящего мужчину и не позволит мне мешать ему в этом. Только боюсь, что от такого воспитания останется Витюшка без детства.

Татьяна горько усмехнулась.

— Видишь, какой парадокс получается… Его не тянет грабить и убивать, как пугали меня, и ему, а не мне «суждены благие порывы» сделать из меня образцовую жену и хозяйку.

Я подошла к ней, ласково сказала:

— Ложись спать, утром что-нибудь придумаем.

— Что? — вздохнула она.

Незаметно подступило утро. Медленно падал снег за окном. Татьяна неотступно и тревожно смотрела на часы. В половине восьмого она вскочила и, не слушая моих уговоров, стала быстро одеваться.

— Ты прости, Галочка, — торопливо объясняла она, — но Сергею надо на работу, как же Витюшка дома один? Я скоро вернусь с ним.

Через полчаса скрипнула калитка. Я поднялась, шагнула к двери… и в растерянности отступила. На пороге стоял Сергей. Большой, немного сутулый, он стоял и молчал. Смотрел на меня исподлобья. Наконец спросил осипшим голосом:

— Татьяна у вас?

— Была у меня, — как можно спокойнее ответила я, — а сейчас ушла к Витюшке.

— Ребенок в садике, — устало и равнодушно проговорил Сергей.

— Но ведь для садика нужны какие-то справки? — спросила я, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Здесь не город. Взяли так, — с тем же безразличием ответил он.

— Проходите. Раздевайтесь. Татьяна, наверное, скоро придет.

Он взял табурет, поставил его у порога и сел, даже не расстегнув пальто, не сняв шапки.

Молчать было невозможно.

— Как же вы решились отвести Витюшку в садик? — спросила я.

Сергей криво усмехнулся, не сразу сказал:

— Значит, рассказала все. Ну и как?

Его усмешка разозлила меня. Я вспыхнула:

— Что «ну и как»? Хотите мое мнение о вашем воспитании? Зачем? Оно для вас мало что значит. Но вам выскажет его ваш сын, когда вырастет. Я знаю, вы много пережили, но это будет самый горький час в вашей жизни.

Сергей вскочил. Мне показалось, что даже коротко стриженные волосы его поднялись дыбом. Он тяжело и часто дышал.

— Я никому не позволю… Да знаете ли вы…

Он заскрипел зубами, сощурил глаза и вдруг так же мгновенно, как и вспыхнул, успокоился.

— Хорошо, — тихо сказал Сергей. — Попробуем рассуждать. А ваш отец — как он вас воспитывал? Как учил говорить правду, не бояться трудностей?

— Мой отец погиб за два дня до моего рождения, — тихо ответила я. — Маме пришла похоронная, когда мне был месяц. У нее пропало молоко, и она пошла работать, потому что без денег не прокормить грудного ребенка… И у нее не было времени таскать меня на руках, — язвительно добавила я, вспомнив рассказ Татьяны.

Сергей не заметил укола. Он смотрел на меня сосредоточенно, будто решал в уме какую-то задачу.

— А потом? Как она воспитывала вас потом?

— Меня не воспитывали, как вы понимаете это слово. Мы просто жили. И радовались жизни. На Новый год мама ставила елку, мы делали игрушки, приходили мои подруги… Впрочем, зачем это? Ведь вас интересует другое. Так вот, моя мама поступила учиться, когда мне было четыре года. Я ездила с ней на сессию, ждала в коридоре, пока она сдавала, и страшно волновалась за нее. Ей было тогда немногим больше, чем мне сейчас — двадцать три года, но она была намного взрослее и умнее. Так мне кажется. Потом она стали работать в школе. Вы не знаете, что такое работать в детской школе! Это тетради днем и ночью, занятия после уроков с отстающими, бесконечные объяснения с родителями… Мама редко могла заниматься со мной, но эти редкие часы и минуты были праздником, который останется со мной всю жизнь.

— И вы ни разу в душе не осудили свою мать за то, что она мало уделяла вам внимания? Только честно!

Я удивленно посмотрела на него, ответила, пожав плечами:

— Я же поступила в пединститут. Если у меня будут дети, их ждет то же, что и меня. Понимаете?

Сергей не успел ответить. Вбежала Татьяна. Глаза у нее были испуганные.

— Где Витюшка? — выдохнула она, увидев Сергея.

— В садике, — просто и даже, как мне показалось, примирительно ответил он.

Татьяна облегченно вздохнула.

— А я весь поселок обежала…

Сергей подошел к ней, и она вся напружинилась, закусила губу.

— Раздевайся, Танюша, — проговорил он. — И я разденусь. Тут мы с Галиной Глебовной беседовали, давай продолжим вместе.

Когда Татьяна сняла пальто и села, он медленно, раздумчиво начал:

— Вот я сейчас из слов Галины Глебовны понял, что вы обе считаете меня неправым. Так?

Татьяна отчужденно и враждебно молчала.

— Ты не учись у меня, Танюша, этому — молчать. Ты говори. Борись, если считаешь себя правой. Я вот считаю себя правым и борюсь. Как умею. По-вашему, выходит, жестоко…

Татьяна смотрела растерянно и, казалось, вот-вот опять заплачет.

— Можно закурить? — спросил Сергей.

Я кивнула. Он закурил и как-то устало продолжал:

— Раньше, кажется, был хороший обычай: невеста и жених обязательно знакомили друг друга со своими родителями. Если родителей уже не было, то хоть рассказывали о них. А ты так и не спросила меня ни разу за все пять лет: «А был ли у тебя, Сережка, отец? Какой была твоя мать?»

Татьяна встрепенулась.

— Я хотела как лучше. Знала, какой ты ранимый. Не хотела тебя лишний раз обидеть. Ждала, что расскажешь сам. А теперь… Ты винишь меня даже в этом!

Сергей глубоко затянулся, скомкал папиросу и бросил ее в печь. С ласковой грустью проговорил:

— Не виню, Танюшка. Так бывает, захочешь как лучше, а потом всю жизнь… Но сегодня я все-таки расскажу. Может, тогда вы поймете меня.

…Он долго не мог начать, глубоко затягивался папиросой и смотрел куда-то мимо нас. Наконец заговорил медленно, будто на ощупь пробирался по заросшей, давно не хоженой тропке воспоминаний. Но вскоре речь его полилась легко, коричневые щеки слегка порозовели — он говорил уже не для нас, а для себя.