Легенды рождаются не в книгах, не в школьных учебниках. Они появляются на свет за потертым столом в глубине слабо освещенной корчмы — в единственном убежище посреди зимы. Там люди пытаются подобрать точные слова, чтобы выразить невозможное. Вместе они плетут фразы, собирают по кусочкам опыт воедино, стремятся найти в нем смысл, выдумывают зачатки другого мира, ткут миф на самой поверхности реальности — миф, который много веков спустя станет сказанием, легендой и войдет в книги и школьные учебники.

Именно вокруг одного из таких столов собрались наши герои, опершись локтями на потемневшую древесину. Выдохшиеся от танцев, разогретые выпивкой, утомленные дневными приключениями, они с жадностью делят рагу из дымящегося котелка. На длинные ломти ржаного хлеба, служащие тарелками, выкладывают кусочки серны в густом соусе из красного вина и лука. Так же алчно они облизывают пальцы и большими глотками заливают трапезу красным вином. Едва только пища уложилась в желудках, они принимаются за рассказы и рождают легенды. Изе пламенно вещает об истории с гейзером:

— Как так получается, что земля взмывает в небо средь бела дня? Что это за место, где снег поднимается вместо того, чтобы падать? Маша, ты там бывала? Можно ли назвать это Пропастью возвышения, Скалой поверженного притяжения, Бельведером припорошенного гейзера?

Маша покачала головой, дав понять, что не знает этого места, Флора попыталась привести некоторые сведения из физики, чтобы немного унять пыл Пастушки. Вик, напротив, очень веселился и, нарочито преувеличивая, добавил, будто прошлым летом видел, как над той же самой скалой ввысь взмыла стая стервятников, унося в когтях ягнят:

— Эй, Флора, а что на это скажет твоя физика?

Только Соляля не хватало, как заметил Гаспар. Он поднял голову, высматривая Юнца в помещении, и увидел его рядом с выстроившимися на полках книгами. Выйдя из-за стола, Шеф тихонько подкрался к нему. Пока все с шумом обсуждали истории, Соляль прятался здесь, застыв перед обманчивой тишиной книг. Затаив дыхание, он разглядывал полку, на которой столпились слова, таящиеся в горном молчании, но, словно по волшебству, таинственным образом воплощающиеся в бумаге и кожаном переплете. В этих краях люди теряют дар речи, так как разглагольствованиям тут не ме сто. Есть только ветер, мороз, недосягаемость вершин, устанавливающих ту самую суровую тишину, безмолвие, в котором можно как-то прожить всю жизнь. Как говорил Гаспар, некоторые лишаются слов: едва достигнув вершины, они в изумлении открывают рот, язык замерзает в мгновение ока, и они погружаются в немоту, от которой могут освободить только книги. Ведь в этих краях речам не место, а когда нет места речам,

мы будем кричать в книгах.

В этих чернильных саркофагах бумага впитала непроизнесенные слова. В этих молчаливых могилах вопят люди гор. Они ревут о невыносимой реальности, об обжигающем холоде, о навалившейся в конце дня усталости, о тревожных бесконечных ночах, о радости при виде покоренной вершины, о счастье в ясную погоду, когда лето просачивается в сердца, луга наливаются зеленью и шепчут цветы, о сильном запахе соломы и овечьего навоза, о ручье, переливающемся из синего в серый, а затем — из желтого в зеленый, о небесно-голубом источнике, петляющем в подсохшем лесу, о звездах, прибитых к куполу гвоздями, о восходящей луне, о воющих волках, об их клыках, о трещащих ледниках, об умирающих друзьях, о мужчинах и женщинах, которых больше нет, о вершинах, где из попутчиков — только гробовая тишина, о молчании солнца, о собаках и о старом стершемся посохе.

Подкравшись к Солялю, Гаспар увидел, что тот закрыл глаза и припал ухом к кожаному корешку книги, словно вслушивался в симфонию. Рассеянно улыбаясь, он словно пытался купаться в звуковых волнах, завитках и перепадах слов, гудящих под обложкой. Юнец подумал, что ему бы тоже понравилось когда-нибудь воплотить в бумаге и коже все, что не удалось выразить до этого. Гораздо больше, чем толкать сани в пронзительный ветер. Он представлял, как под конец своих дней будет сидеть перед старинными похрустывающими листами и покрывать их теми самыми стихами, которые кружатся в голове, словно снежинки. Слово наконец обретет СВОЕ место, какой-то вес в этом мире — хотя бы вес нескольких листков бумаги, обернутых в кожу. Соляль почувствовал присутствие Гаспара, мигом вынырнул из своих размышлений и открыл глаза.

— Соляль, все уже за столом. Присоединишься? Юнец кивнул, улыбнулся, взял одну из книг с полки, пролистал до пятьдесят третьей страницы и показал на какую-то строчку. Гаспар наклонился. Речь шла о Крае света, о первых попытках восхождения, о ледяных коридорах, о провалах, смертях, исчезновениях — о загадке вечно ускользающей от глаз вершины, словно сама материя была «высосана квантовым вихрем», как писал автор. Как это возможно, вопрошал он, что в мире по-прежнему остается такая великая тайна? Более того, почему никто не говорит об этой тайне? Почему вы ничего о ней не слышали? Мы ведь живем в мире, где загадки разгадываются, а границы определились уже почти полностью. Как возможно, что некий кусочек земли ускользает от любых научных расчетов? Почему вся планета не объединит усилия, чтобы решить эту проблему? Неужели все из-за недоступности Ледяной долины, этой местности на краю цивилизации, потерянной среди льдов? Или все из-за так называемого мифологического мышления жителей, и именно поэтому антропологи говорят, что эта вершина — всего лишь легенда и не имеет никакого отношения к реальности? Тем не менее несколько команд ученых отправлялись к этой горе и признавали ее величие. Все соглашались, что на этом месте возвышается нечто, сложно поддающееся измерениям, возможно, нечто, что выходит далеко за пределы размеров самой планеты, но никто не осмелился предположить, что у горы и вовсе может не быть вершины. «Покорение вершины — всего лишь вопрос времени и средств, — твердили они. — В грядущие десятилетия нужно предпринять серьезную экспедицию, чтобы больше не полагаться на любительские вылазки отдельных представителей местных народов долины и мифические рассказы, слагающиеся после них». Они писали подобные фразы в качестве заключения к своим доводам, тут же собирали вещички, быстренько возвращались в Город, пересекая бесконечные ледяные равнины, простирающиеся до самого моря, а там садились на корабль в мир, где климат был мягче, а человеческие убеждения — тверже.

Увлеченный чтением Гаспар захватил книгу с собой и направился к столу. Он положил трактат рядом с ломтем ржаного хлеба, пропитанным красным вином. Удивившись, Изе вытерла липкие руки о рубашку и пролистала до пятьдесят пятой страницы. Прочитав всего абзац, она разразилась хохотом:

— Ха-ха, философия?! То есть ты, Гаспар, из тех, кто болтает, рассуждает и осуждает?! Получается, ты ничем не лучше городских, которые думают, будто все можно выразить в теории? Или ты из профессоров, которые строят из слов соборы, разваливающиеся при малейшей метели?

Гаспар пожал плечами и в ответ на нападки промямлил, что иногда полезно подбирать слова к ощущениям и пытаться понять, из чего состоит жизнь. Изе снова рассмеялась:

— Нет. Вся эта философия — просто дымовая завеса. Я вот других истин не признаю, кроме пения моих собак, кусающего кожу мороза, жарящего макушку солнца и утешения в рагу из серны.

— Ага, верно сказано, рагу из серны — вот и вся правда! — подтвердил Вик, ударив кулаком по столу.

— Вот моя философия, — продолжала Изе, — чувствовать плоть мира в моей плоти. Стать его частью. Остальное — иллюзии, миражи для городских.

— Да! Полностью согласен с тобой, Пастушка! Иллюзии! Иллюзии городских. Кстати, с удовольствием бы съел какого-нибудь такого городского! — прогремел явно захмелевший Вик.

— Кроме того, всякие писаки тут не выживут! В наших краях нет места поэзии!

— А вот тут, Пастушка, я совсем с тобой не согласен! — заметил Вик. — Как бы мы тут жили без поэзии?

— Сама вслушайся в свои слова, Изе, — ответил Гаспар, — «чувствовать плоть мира в моей плоти» — разве это не поэзия?

— Конечно, только вот мои стихи вопят на ветру! Только родилась — уже в могилу! Мой язык исчезнет вместе со мной и не станет в самолюбовании плеваться чернилами на пожелтевшую бумагу. Мой язык и есть песня: он говорит, живет и умирает.

— Послушай, я не понимаю, чего ты завелась. Это просто книга, рассуждения о Великой, о попытках туда забраться и чуть-чуть о теории скалолазания.

Изе открыла трактат и снова захлебнулась смехом:

— Ах! Взгляните только на заглавие: «Вертикальный психологизм — опыт психоквантового восхождения к Великой». Хотела бы я посмотреть, как этот мозгляк пробирался бы сегодня утром сквозь снега! Шеф, если ты и вправду думаешь, что эта писанина поможет тебе увидеть вершину, то глубоко заблуждаешься. Лучше сосредоточься на крюках и кошках, если хочешь преодолеть ледяной коридор!

Повисла суровая тишина. Гаспар стиснул зубы и посмотрел на Изе, дав ей понять, что она перешла все границы. Он очень хотел бы представить ей свой план, но она никогда бы не поняла. Кроме того, он по-прежнему не мог признаться в своих намерениях связке, особенно теперь, после этого разговора, — лучше завтра, в Шлее, когда с работой будет покончено.

— Маша! Маша! Что я вижу? Котлы опустели, а животы сыты! Неужели настало время для настойки, или я что-то путаю? — прогремел Вик, чтобы разрядить обстановку.

Маша рассмеялась:

— Хорошо сказано, Буйвол! Приберитесь-ка на столе, а я принесу ледникового ликера!

Все засуетились. Маша воспользовалась случаем, чтобы задержаться ненадолго рядом с Гаспаром. Она положила ладонь на книгу и знаком показала ему следовать на кухню. Гаспар поплелся за ней до шкафчика, из которого Маша достала бутылку, полную едва светящейся зеленой жидкости.

— Так, давай сразу к теме: почему ты отправился в Шлею? Чтобы чинить электрические столбы? Нет, согласись, это маловероятно. Тогда зачем? И что это за история с камнем и восхождением? Ты снова попытаешься покорить Великую, так?

Немного поколебавшись, Гаспар ответил просто:

— Да.

— Так, про гору понятно. А что с камнями?

— Да а, с камнями… — Ион во всем признался: рассказал о своем мистическом видении Великой, о тайных вылазках к отцу Саломону, о куске духовного кварца, о предчувствии, будто вершина откроется в тот самый миг, когда он обретет вдохновение в коридоре.

Маша скривилась:

— И кого ты возьмешь с собой на Великую?

— Соляля. Конечно, если он согласится.

— Что? Юнца? Ему не хватит опыта, ты только напугаешь беднягу.

— Нет. У него есть все необходимые качества, чтобы туда отправиться. Помимо всего прочего, он обладает зорким сердцем. Идеальный спутник.

Маша сверлила Гаспара взглядом:

— Хорошо, ты тут Шеф. Но знай: если что-нибудь случится с Юнцом, малейшая царапина от камня на его шлеме, не видать тебе ни «Берлоги», ни нашей настойки. — Она протянула ему бутылку, предназначенную для стола связки. Выпивка светилась, словно урановая руда. — Ты велик, Гаспар. Ты всматриваешься туда, где остальные ничего не видят. Оттого тебя ждет либо торжество, либо погибель, но я должна предупредить.

— С удовольствием! Я тебя слушаю. Кстати, хорошо, что мы об этом заговорили, пара советов мне пригодится.

— Во-первых, остерегайся отца Саломона. Он непредсказуем. Его планы невозможно понять, а подсказки всегда двусмысленны. Часто кажется, будто он действует во имя всеобщего блага, служит какому-то делу, которое «гораздо больше его самого», как он любит повторять, однако он утаивает и личные амбиции. Короче, он может попросту тебя использовать.

— Понял.

— Во-вторых, я хотела тебя предупредить кое о чем. — Маша потянулась рукой к своей шее, на которой висело ожерелье из белых костяшек и кожаного ремешка, и сорвала его. — Я слышала, что зимой около Шлеи иногда бродит падший. Кажется, его зовут старик Миро. Он довольно безобидный, даже одинокий. Если вы с ним встретитесь, он, скорее всего, попытается вас отвлечь и навязаться в компанию. Я знаю, что могу полагаться на ясность твоего ума и осторожность, но насчет Юнца не уверена. Его легко сбить с толку. Если увидите падшего, не обращайте на него внимания, игнорируйте, не слушайте его жалоб, отводите взгляд. Если он не исчезнет, возьми этот амулет и помаши перед его лицом — вот так, — тогда он исчезнет. — Она помахала амулетом перед глазами Гаспара.

Тот взял ожерелье и убрал в карман.

— Понял. Спасибо, Маша. Давай вернемся к остальным.

Маша не торопилась.

— Я не закончила.

— Да?

— Задам тебе несколько вопросов: зачем ты гоняешься за вершинами? Есть ли у твоего замысла конец, или он так никогда и не воплотится? Есть ли предел жажде власти? А вдруг истинная вершина открывается только тем, кто сдается?

Гаспар потерял дар речи.

— Оставляю тебя с этими вопросами. А теперь ты волен идти на все четыре стороны.

Гаспар переступил порог кухни, поставил перед каждым товарищем по стакану и объявил:

— Вик! Ты, полное брюхо вина, и остальные, вот вам настойка, ледниковый ликер!

Бокалы наполнились, Вик достал кисет и пред дожил друзьям скрутить по сигаретке. Он поднял тост, выпил, снова налил, снова выпил, снова налил, снова выпил, закурил, крепко затянулся, довольно вздохнул и закрыл глаза. Вокруг стола густела дымовая завеса. Все посмотрели на Вика, уставившегося на пустой стакан. Тот встал, по-прежнему жмурясь, а затем затрясся всем своим древесным телом. Конечности задрожали, из горла донесся глубокий рев. Связка замерла. Сначала изо рта Вика раздались звуки, больше похожие на крики, но мгновение спустя они прояснились — до ушей собравшихся донеслись слова, складывающиеся в песню.

Вик налил себе в последний раз, залпом выпил настойку и разбил стакан о столешницу. Осколки посыпались на пол, снова повисла тишина — все порядочно опьянели. Последние строки парили в воображении, оттененном дымом, усталостью и выпивкой. Слегка покачиваясь, Гаспар встал и объявил повеселевшим голосом:

— Друзья! Товарищи! К озеру! Ледяная вода освежит наши потяжелевшие тела!

Едва волоча ноги, он снял со стены ружье для крупной дичи, висевшее над книжными полками, потряс им в воздухе и крикнул:

— К озеру!

Уронив табуреты, Вик и Изе встали, захватили бутылку настойки и присоединились к Гаспару, прогремев:

— Вперед, к озеру! К озеру!

Соляль едва успел захватить дубленку, направляясь за ними прямо к выходу. Снаружи по-прежнему бушевала метель: небо затянуло, поднялся ветер, крутя снежные вихри на пустынных улицах. Мороз кусал кожу Соляля, тот накинул дубленку на голову, изо всех сил стараясь не потерять из виду Вика и Изе, которые уже мчались по дороге, вьющейся над крышами домов, и Гаспара, стрелявшего в воздух и оравшего:

— К озеру! К озеру!

Они добрались до замерзшей воды. Гаспар зарядил ружье патронами крупного калибра и пальнул несколько раз в поверхность озера. Без предупреждения Вик с бутылкой в руке тут же прыгнул в едва образовавшуюся прорубь и зарычал, словно зверь. Лед разошелся с глухим треском, расширяя прорубь, куда, в свою очередь, нырнули Изе, Гаспар и Соляль.

Это была одна из тех хмельных ночей, которым нет конца — вечная сумеречная кавалькада, в которой соревнуются жизнь и безумие с благословения звезд.