За дальним краем барной стойки Соляль потягивал пиво и наблюдал, как Флора поправляет прядь волос, открывая наполненные темнотой глаза — два уголька на звездном лице. Напротив суетился Гаспар, кажется сильно повеселевший. Вопреки перенесенным днем испытаниям, его покрасневшие от солнца щеки расплывались в улыбке, а глаза светились от радости. Гаспар обнялся с каждым из приятелей, после чего угостил всех выпивкой. С сигаретой в зубах он наполнил бокалы янтарным хмелем, затем потребовал, чтобы музыку сделали погромче, залез на табурет и произнес речь:

— Поднимаю тост за «Берлогу», за этот спасительный плот посреди океана, где изможденные высотой моряки могут перевести дух! Пью за старейшину Машу, верного капитана этого корабля, которая сумела добыть серну и накормить нас досыта сегодня вечером, чтобы завтра мы снова смогли штурмовать мороз! Поднимаю бокал за связку, которая годами выискивает пути там, где не ступала нога человека. За моих товарищей, способных стиснуть зубы, когда холод пробирает до костей, и доставить немного света, хлеба и книг до любого края света. Я пью за высокие вершины и всех, кто выбрал вертикальный образ жизни как единственно возможный. Наконец, я поднимаю бокал за нашу королеву, материальное воплощение тропинок наших душ — за Гору-без-вершины, за Великую! — Он залпом опрокинул стакан, спрыгнул с табурета и заплясал под громкие «ура» Изе и ворчание Вика.

Зефир и Мойра завыли от удовольствия, ринувшись под ноги танцорам. Флора слегка усмехнулась, но было видно, что она разделяет всеобщее веселье — радость повидаться с друзьями, пообщаться, быть вместе, любить друг друга здесь, посреди зимы, где кажется, будто все погребено под сугробами в ожидании весны. Маша, в свою очередь, подняла бокал, правда с меньшим задором: воинственная речь Гаспара ее немного взволновала, ведь она понимала, что такой подъем духа сподвигнет некоторых отправиться на верную смерть.

«Какая сила им движет? — думал Соляль, наблюдая, как Гаспар увлекает Машу, Вика, Изе, Зефира и Мойру в свою хаотическую пляску. — Что за радость его окрыляет? Как ему удается так всех раззадорить?»

— Эй, мечтатель! О чем задумался? — прервала его мысли Флора. — Почему сидишь тут, попой на стуле, пока твои друзья собираются поджечь пол ногами? Ну-ка, пойдем!

Флора протянула ему руку, Соляль крепко сжал ее в ладони, и девушка с легкостью перепрыгнула через стойку, потащив Юнца за собой танцевать. Хмель ударил ему в голову, Соляль качался, волосы Флоры щекотали ноздри, пахли сухими травами — тот же аромат он чувствовал, когда они бок о бок покоряли скалу. Флора схватила его за руку, покружила несколько раз, а затем вдруг остановилась, решительно положив ладонь ему на бедро:

— Черт! Они ведь позвали тебя, Юнца, в связку на задание! Тебя. Почему тебя? Он же знает, что я гораздо лучше взбираюсь на горы.

— Дай-ка подумать… Наверное, это из-за твоей отвратительной привычки кусать за лодыжки тех, кто впереди?

Флора наступила Солялю на ногу.

— Ай, Флора! Я же пошутил. Честно, понятия не имею. Кроме того, думаешь, Гаспар посвящает меня в свои планы? Он молчит как рыба. Сегодня утром приперся на рассвете и сказал лишь, чтобы я поскорее собирал вещи.

— Вот как. А что он говорит о цели вашей вылазки?

— Талдычит про лавину и электрические провода. Сразу за хребтом Затонувшей Церкви снег завалил коммуникации. Нужно заново установить столбы.

— Ну, спасибо, Юнец, это я и без тебя знаю. Представь себе, я первой видела эту вашу лавину, перебиралась через ее сугробы дважды, в самый разгар метели, без всякого снаряжения. Я не это имела в виду, спрошу по-другому: ты действительно думаешь, что Гаспар собрал вас в такой буран, чтобы чинить провода?

— Понятия не имею, Флора, нам он именно так и сказал… Добавил, что нужно вернуть свет отцу Саломону, иначе старик ослепнет!

— Ну же, Соляль! Никто не вызывает связку посреди зимы в подобную метель ради электрических столбов!

Соляль вопросительно взглянул на нее, Флора продолжила:

— Пораскинь мозгами: вы как собрались укреплять столбы?

— Э-э-э… В снегу. В сугробе от лавины.

— А что происходит со снегом по весне?

— Ну… он тает.

— В яблочко! То есть вы морозитесь зимой, чтобы установить столбы в сугробе, который растает с появлением солнца, и все это ради того, чтобы старый хрыч на том краю долины мог несколько месяцев пользоваться светом. Пусть он и священник, но это бред. Гаспар лжет, эта история со столбами — только повод. Что-то другое побудило его отправиться к отцу Саломону. Старик, кстати, просил меня передать, что есть еще кое-что… Нет, я не должна вам говорить.

— Флора, о чем ты? Скажи.

— Да я сама не понимаю. Ты лучше меня знаешь Гаспара. Это как-то связано с Великой, с его десятью годами попыток, и раз уж он вас потащил туда посреди зимы, то точно ищет собственную выгоду. — Флора умолкла, трижды покрутилась и подмигнула: — Ну все, хватит, меня работа ждет. Не забудь: сегодня вечером, второй этаж, вторая дверь слева.

— А что там? Что на втором этаже?

— «Что»? Какой же ты милаха, ну прямо ангел. Приходи — и увидишь, дорогой! — Она прыснула от смеха, отпустила его руку и исчезла за барной стойкой. Соляль стоял столбом среди пляшущих. Хмель ударил ему в голову. Как здорово танцевать с Флорой, быть здесь, где тепло, сухо и подают рагу с вином, как прекрасно жить в окружении близких друзей, с которыми можно поделиться и горем, и радостью, как замечательно стремиться к краю мира, чтобы принести туда немного света. Теперь же нужно продолжать пляску, раствориться в собственном теле, чувствовать почву под ногами, кричать, визжать, жить и любить, позволить музыке наполнить себя, а звукам — взбудоражить кровь. Кричать, визжать, жить и любить. Справа Вик расплылся в широкой улыбке и икал с каждым движением в танце. Изе пыталась его приподнять, распевая песни о небе, снеге, людях в долине и травяных настойках. Остальные задорно смеялись, а собаки вертелись у них под ногами. Гаспар отдалился от товарищей. Закрыв глаза, он стоял посреди собравшихся и трясся от радости. Он вытянул ладони вперед и погрузился в некий транс, который, казалось, придавал ему больше сил, чем тело может вместить. Ноги, грудь, руки, шея, голова, кончики волос — он весь качался на какой-то невидимой волне, образовавшейся посреди корчмы. «Вот это настоящий танцор, — подумал Соляль, — способный разбудить дремлющую в нас силу, воззвать к духу, прячущемуся где-то глубоко в клетках, он пишет своим телом поэму плоти на поверхности мира».

«Как ему удается? Где он черпает эту энергию, эту радость?» — спрашивал себя Соляль. Неужели это связано с происшествием, о котором Гаспар рассказал ему одним летним днем несколько лет назад?

Пока они зашнуровывались на лугу над домом, Гаспар поведал Солялю о драме, которая с ним приключилась в молодости во время опасного восхождения в компании одного друга. Пока Гаспар лез, по своему обыкновению, первым, он заметил, как от скалы откололся большой камень вроде того, что рассек Вику щеку. Он упал и разбил шлем приятеля Гаспара. Случилось совсем не как с Буйволом: мозг тут же брызнул из черепа, а тело закружилось, запарило в воздухе, словно безвольная кукла, пока не приземлилось в бергшрунде — в двадцати тысячах лье подо льдом. Позже искали труп, но тщетно и в итоге сдались. Пытаясь хоть как-то их утешить, кто-то из деревенских старожилов сказал: «Однажды, через пятьдесят, сто, может быть, двести лет ледник отдаст твоего друга, правда, мы покинем эту землю задолго до того — я, ты и твои дети».

Это был единственный раз, когда Соляль заметил тень отчаяния на лице Гаспара. Тот возмутился от простодушного замечания:

— И что теперь? Думаешь — вы все думаете, — будто мы бессмертны, что жизнь так и будет продолжаться, пока мы пожевываем травинки, глядя на закат и слушая пение сверчков, до конца времен? А вот и нет. Однажды тебе в башку тоже угодит камень, тебе или твоему другу, а тело окажется на дне морском, в то время как ты сам доберешься до другого берега — того самого, который отделяет нашу жизнь от смерти лишь завесой легкого газа. Я жив, я мертв, я жив, я мертв! Видишь, это очень просто, и именно так все и происходит. Нам недолго осталось, Соляль. Наши жизни — лишь мгновения, смехотворные мыльные пузыри, которые быстро появляются и так же быстро исчезают! Хоп! Жив — мертв, жив — мертв! А после, как только твое имя сотрется с надгробного камня, ты будешь шептать путешественникам: ты расскажешь им о сожалениях, что у тебя больше нет носа, чтобы вдохнуть аромат рагу, ушей, чтобы слушать трескотню кузнечиков летом, рук, чтобы схватить Флору за бедра. Именно этого вы и хотите, вы, беззаботные, — прожить эту жизнь, словно тени?

Успокоившись, Гаспар объяснил:

— Видишь ли, обойдя стороной, смерть все равно разрушает тебя изнутри. Она косит все на своем пути: радость, планы, надежды, желания. В каком-то смысле она и тебя убивает. Убивает, хотя не ты покойник. Стоит только ускользнуть прямо из-под носа Старухи, стоит только принять ее поцелуй — то есть смириться с ее присутствием в нашей жизни, — стоит только опуститься на самое дно собственного отчаяния, в которое она тебя погружает, лишь в тот момент ты перерождаешься и дышишь полной грудью. Никак иначе! Тогда совсем другая жизнь! Воскрешение! Поверь, после того как она прошла совсем рядом, наступает вторая жизнь. С того падения я ребенок, младенец и наслаждаюсь каждым мгновением той первозданной радости: все в новинку, все вокруг — счастье. А почему? Послушай сверчков, прочувствуй тишину этой ночи, взгляни на тот красноватый валун цвета песков Сахары, разве не замечательно, разве не по-сказочному трагично? Мне вот от потрескивания сверчков хочется выть, потому что я ощущаю тяжесть собственного гроба на плечах и знаю: вчера я их еще не слышал, а завтра — уже не услышу. Понимаешь? Все это оттого, что я отдаю себе отчет: лишь умерев, я живу. Я видел обратную сторону жизни и познал ее ценность. Некоторых это приводит в ужас, а я вот, наоборот, радуюсь. Ведь каждую секунду во мне пылко бьется кровь, само существование трепещет и убегает, словно волна. Отсутствующее, вечно ускользающее присутствие всегда тебя обойдет. Разве ты не чувствуешь? Днем и ночью сердце вселенной в каждой клетке твоего тела. Что оно мне кричит? Оно уговаривает не предаваться долгому слушанию сверчков, не умерять свой пыл, а бежать за целью, скрывающейся там, впереди, поглощать все, что только предложат! Я голоден — ем до тошноты, меня мучает жажда — я пью, пока небо не смешается с землей, я вижу гору — и тут же стремлюсь ее покорить. Хочу танцевать — тогда танцую! Так попляшем же, Соляль, спляшем наше ликование над смертью. Понимаешь? Действительно ли ты понимаешь? Моя радость не стирает трагизм. Мы все умрем — в этом кроется весь абсурд. Моя пляска выражает трагизм смерти, она его впитывает, пожирает и возвышается над ним! Поэтому спляшем, Соляль, спляшем!

И Гаспар плясал. Он танцевал, зарывшись в свою черную бороду, схватив и крепко сжав руку Маши. Они вдвоем — загорелая кожа одного и морщины другой — больше не казались такими разными, разделенными годами: теперь их связывала какая-то таинственная невидимая нить. Едва познакомившись с Гаспаром, Маша признала широту его душ и, капельку безумия и физическую силу, присущую только самым талантливым скалолазам. «Похоже, этому’ хватит духа проявинутъся к Великой дальше остальных, — подумала она в тот день, — а может, и покорить вершину».