Уже стемнело, когда связка добралась до Снежной Богоматери. Изе с собаками вошли в деревню первыми, освещенные оранжевым светом фонарей. Ветер утих, редкие снежинки все еще падали на пересохшие губы. Наконец-то послышались приглушенный шорох шагов на снегу, пыхтение Вика и поскрипывание саней. Добравшись до центральной площади, группа обогнула церковь и возвышающуюся в ночи колокольню.
Как и у любой другой церквушки в горах, ее внутреннее убранство отличалось особой сдержанностью: несколько скамей и обветшалых стульев выстроились на неровном полу, а в глубине возвышался алтарь из неотесанного гранита. На нем — пара уже растаявших свечей и букет сухих цветов. В алькове за алтарем стояла серебряная статуя Снежной Богоматери, на плечах которой висело подобие гирлянды из веревок для скалолазания. У ног статуи лежала груда шлемов и ледорубов в ожидании благословения.
Старожилы поговаривают, будто церковь Снежной Богоматери — это портал, ось вселенной, на которой, как и на краях света, держится потусторонний мир. По традиции деревенские старики приходили умирать перед храмом Божьим, прямо на скамейке напротив. Они усаживались, опирались обеими руками на трость, закрывали глаза, довольно вздыхали, словно после заслуженного дневного сна, а затем их тело опускалось на землю — начало и конец всего. В этот момент раздавался глухой стук, а после — хлопанье крыльев, какой-то едва уловимый шелест, будто их души избавлялись наконец от тела, от бремени жизни на земле и взмывали к церковным колоколам, рассеиваясь на ветру.
Животные тоже приходили умирать к церкви Снежной Богоматери. Позапрошлой осенью местные видели самца серны: он в одиночку спустился в долину, прошелся по главной улице, высоко подняв голову и гордо выпятив шею, покрытую длинной белой шерстью. Этот благородный коренастый зверь когда-то был королем стада, и в тот день он явился сообщить людям, что его царствованию наступил конец. Он тихо встал у порога церкви, сунул голову в проем, чтобы в последний раз полюбоваться Девой Марией, затем отошел, три раза обернулся вокруг своей оси, лег на землю и уставился на детей глубоко печальными глазами. Вдруг он замер, раздался колокольный звон, и зверь умер прямо там, у порога Снежной Богоматери, усыпанного пожелтевшими листьями,
Скончался Король в золотой почивальне
Холодным осенним утром.
Каждое воскресенье поднимался звон колоколов Снежной Богоматери, прокатываясь эхом по горам, тогда жители бросали свои дела и стекались к хорам церкви. Внутри отец Саломон расхаживал по центральному проходу из стороны в сторону, жестикулировал, крепко взявшись за огромный железный крест, повязанный вокруг его шеи на скалолазной веревке. Он всегда придерживался более-менее одинакового ритуала: сначала проводил ладонью по морщинам, избороздившим лицо, затем воздевал руки к небу и раздраженно повторял местным жителям, что рай, обещанный в Евангелии, — это прежде всего рай, который они могут обрести внутри, если пойдут путем Христа. Деревенские кивали, но ни слова не понимали; как только служба заканчивалась, самые молодые из них хватали шлемы и ледорубы, скопившиеся у ног Девы Марии, и выходили с твердым намерением покорить Небесное Царство самой прямой дорогой, которую только можно представить. Один за другим, они преодолевали притяжение, чтобы покорить вершины вокруг деревни. Некоторым это удавалось. Тогда вечером счастливчики с искрящимися глазами возвращались в «Берлогу», откладывали ледорубы и шипы в сторону, а в качестве трофея натягивали усталую улыбку. «Кусочек рая!» — говорили они, чтобы досадить отцу Саломону.
Другие, которых на местном наречии называют падшими, терпели поражение в покорении небес, столкнувшись с суровой реальностью — собственным весом. Они падали, умирали, возвращались к земле — той самой земле, с которой пытались сбежать всю жизнь. Их хоронили в тени колокольни и вечной мерзлоте. Отец Саломон негодующе благословлял гробы, затем на могилах воздвигали едва отесанные гранитные стелы в форме вершины, с которой сорвался тот или иной альпинист. Худо-бедно удавалось нацарапать на камне имена погибших, место падения, а из их ледорубов сплавляли скромный крест. Проходила зима, одна ледяная луна сменяла другую, снежный саван, покрывающий могилы, таял, подтачивая надгробия и стирая имена покойников — последние свидетельства их краткого пребывания на земле. Безымянные падшие пополняли ряды анонимной когорты мертвецов, чьей основной забавой оставалось свистеть хором в уши путешественников в дни вьюги.
«Если живые отличаются друг от друга, то мертвые все одинаковые», — думал Соляль, проходя мимо кладбища. Вдруг он увидел, что Изе остановилась впереди между двумя хижинами с сугробами у дверей. Она спешно схватилась за снегоуборочную лопату, прислоненную к стене, и принялась вместе с остальными членами связки расчищать снежный коридор. В конце туннеля лампочка освещала пожелтевшую и потрепанную временем вывеску: «Добро пожаловать в „Берлогу“! Здесь найдут приют ветер, снег, солнце и редкие путешественники». Изе постучалась, Мойра и Зефир залаяли от нетерпения. Дверь открылась, собаки нырнули внутрь, к свету, теплу и сильному аромату тушенного в соусе мяса. Крепкая женщина с длинными рыжими волосами показалась в проеме и воскликнула:
— А! Наконец-то! Добро пожаловать, женщины и мужчины метели! Люди с каменной кожей и снежными глазами, входите, входите, чувствуйте себя как дома! Сушите одежду, пейте, ешьте, пляшите, спите, и, поверьте старейшине Маше, ваши злоключения кончены сегодня, за этим столом!
Связка столпилась у двери корчмы, чтобы по очереди обняться с Машей. Внутри пахло табаком, по́том и рагу из серны. Слева вытянулась деревянная барная стойка, над которой висела набитая соломой голова короля стада, последнего суверена этих краев. За стойкой, затертой локтями охотников, хлопотала Флора с длинными волосами цвета ночи. Стена напротив была увешана старинными полками, на которых скопилось впечатляющее количество книг, выстроившихся вперемежку с другими предметами самого разного назначения: выцветшими фотографиями, плюшевыми сусликами, веревками, ржавыми шипами, шлемами, ледорубами, шерстяными шапками, ружьями для охоты на крупную дичь, банками с заспиртованными змеями, пакетиками с карамельками, вытянутыми сетками с вяленым мясом, пучками трав, старыми дисками, пожелтевшими газетами, сообщающими новости прошлых лет. За этим скоплением всякой всячины скрывалось широкое помещение, где разместилось несколько столов, а на каждой стене висели плакаты, изображающие челюсти Ледяной долины, впивающиеся в небо. С потолка свесились оранжевые, желтые и красные ленты, покачиваясь в тусклом свете. В воздухе витала веселая мелодия: нотки аккордеона струились сквозь завесы дыма. В глубине, куда отправились изнуренные собаки, мурлыкала печь. Винтовая лестница справа с перилами, сплетенными из толстых веревок для скалолазания. вела к мезонину; где в ряд лежали матрасы. Наконец, под этим самым мезонином, возвышался уже накрытый длинный стат.
Наша связка вошла в корчму Маши, и вместе с ними в помещение ворвались ветер, камень, скалы и мороз. Ведь горный народ приносит с собой в «Берлогу» все. что свойственно тем краям, он воплощает в свою телах величие контуров мира. Их кожа — это солнце, просочившееся в кровь и плоть. Флора прервалась на мгновение. Перед ней стоял Вик, все еще тяжело дыша от приложенных усилий. Его огромная лысая галова дымилась, пот струился по вискам. Буй вал отряхнулся, и тысячи капелек рассыпались по деревянному пату. Друзья последовали его примеру, а затем Маша и Флора помогли им снять одежду, одеревеневшую от мороза, и развесить ее над печкой. Гаспар сжал в объятиях Машу:
— Маша, моя прекрасная Маша, как ты поживаешь?
— Холодно, мой Гаспар, семь дней снега и ветра, семь дней мы не высовывались наружу и зимуем здесь, в аромате серны, с животными, мечтами и книгами. Книги! Ты принес мне то, что я заказывала, из Города? Впрочем, позже обсудим, присядьте, примите душ, возвращайтесь за выпивкой!
Все поднялись, кроме Вика, который тут же уселся за барной стойкой и заказал два больших стакана травяной настойки. Он сорвал с бороды льдинку, раскатан ее о столешницу и бросил кусочки в бокалы.
— За полезные для здоровья растения! — проревел он, ударив кулаком, и залпом опрокинул стакан.