Книги — всего лишь тени того, что мы переживаем, мимолетные следы прожитого на земле мгновения, чувства, превращенные в материю. Книги — это попытки возразить смерти, предложить нечто, способное ей сопротивляться. Но разве можно противиться смерти? Что никогда не заканчивается и находит свое место в книгах? Какой проблеск вечности может противостоять невыносимой конечности? Накопленный опыт? Истина скоротечного мига, проведенного на земле? Грубое предчувствие бесконечности? Встреча с прекрасным? Или же все это — иллюзия, отчаянное усилие оставить хоть что-нибудь после себя, что сотрется со временем, но побудет еще в книгах, воплотившись в бумаге и кожаном переплете?

Гаспар нацарапал несколько слов на пожелтевших страницах блокнота в Насесте. Обмороженная кожа жгла огнем. С бороды на страницы капала вода: льдинки таяли от жара, который исходил из печи, потрескивающей в центре комнаты. Одеревеневшие пальцы пытались оставить след, способный ускользнуть от смерти, а именно — от мгновений страха и опьянения, прожитых при восхождении. Изнуренный Шеф мечтал тут же рухнуть на металлическую кровать убежища, но если не описать прошедший день, то что от него останется? Он с трудом подбирал слова, чтобы описать красоту Великой, накрывшего скалы снега, ужаса от сверкнувшей молнии. Он вспоминал танцы с Машей, песни Вика, разговоры с Солялем. Мысли парили далеко, усталость навевала сцены длинных осенних дней, несколькими месяцами ранее, когда природа замерла в ожидании морозов. Луга краснели, лиственницы горели необъятным костром — в те мгновения лето оседало в душе, словно первые снега на вершинах, а за сухими листьями таились былые впечатления и упущенная любовь. Все это — сугробы, гром, пылающие лиственницы, лицо Маши — неужели все это лишь краткий миг, который мы силимся сохранить в ожидании смерти? Однако теперь нужно рассказать обо всем на желтых страницах блокнота, чтобы он тоже запомнил, насколько драгоценна жизнь. Ее нельзя утратить наверху, в когтях Великой.

На печке поджаривались ломтики ржаного хлеба и посвистывал вечерний суп. Время от времени Соляль приподнимал крышку, добавлял горсть снега, чтобы увеличить порцию, и возвращался к окну в передней части хижины: снаружи вершины превратились в волны, снег бомбил землю, ветер завывал так пронзительно, что все убежище поскрипывало. Юнец вцепился в спинку стула, словно стремясь сохранить равновесие. Будет ли разумным продолжать восхождение завтра и лезть за Насест в поисках кварца? Может, лучше подождать, пока буря уляжется, и при первой же возможности спуститься обратно? И что это за человек? Что за жуткий силуэт, мелькнувший в мокром свете молнии? Соляль повернулся к Гаспару:

— Что будем делать завтра?

Тот сделал вид, будто не услышал, дописал еще несколько строк в блокноте и поставил точку.

— Отправимся в путь! А ты чего хотел?

Соляль скривился и снова взглянул в окно:

— Переждать! Переждать, пока все не уляжется, а затем спуститься обратно! Какого черта мы тут забыли, вцепились в эту скалу? Я больше не могу, у меня сейчас голова лопнет из-за высоты, а снаружи апокалипсис. Ты только вслушайся!

Ветер налетел на платформу корабля-Насеста, хижина слегка качнулась, грозясь перевернуть кастрюлю, которая грелась на печи. Гаспар молча порылся во внутреннем кармане куртки, достал зубчик чеснока, очистил его ножом и протянул Солялю:

— На, добавь в суп. Поможет от гипоксии, разгонит кислород в крови.

Соляль бросил приправу в кипящую воду. Чесночный запах заполнил комнату.

— Ты что, испугался? — спросил Гаспар.

— Да, испугался! Я хочу вернуться как можно скорее, выбраться из этой дыры и отправиться в «Берлогу».

— Эх! Юнец! Ты увидишься с Флорой завтра, послезавтра и потом тоже! — засмеялся Гаспар. — С рассветом мы полезем над Насестом, что бы там ни было с погодой. Ты подстрахуешь меня снизу, а я быстренько слетаю до уступа с кварцем. За час управимся, как и планировали. Потом посмотрим.

Раздосадованный Соляль заворчал. Гаспар снял кастрюлю с огня, взял две миски и налил горячего супа.

— Скажи, Гаспар, если получится добыть кварц, что будем делать с деньгами отца Саломона?

— Ты и вправду хочешь знать?

Соляль кивнул.

— На выручку с побрякушек можно будет вернуться домой, для начала. Затем мы накупим земель, богатств и безделушек, полагая, будто все это принадлежит нам. Тогда мы перестанем ценить людей за то, какие они на самом деле, и станем радоваться только их дарам. По вечерам мы будем ложиться спать, отъевшись досыта, только вот сны забудут дорогу в наш дом. Мысли застынут, как и тело, а мнения превратятся в убеждения. Наше воображение умрет. Книги пропадут с полок «Берлоги». Падшие исчезнут навсегда. Мойра не вспомнит о волках. Отец Саломон забудет знахарские тайны, а Вик — куплеты Севера. А Великая больше не станет петь. — К горлу Гаспара подкатил ком. — Она… она превратится в груду камней, источник природных ресурсов. Потому что деньги с кварца закончатся. Опустошив ее недра от всего драгоценного, мы начнем продавать ее образ, ее красоту — или уродство — туристам, готовым провести денек на природе. Вот что я предчувствую, если мы положимся на богатство, Соляль! Город разрастется, поглотит долины, которые лишатся своих постоянных обитателей, и лишь редкие путешественники будут заглядывать туда на выходные. А мы заживем в домах, согреваясь в собственных убеждениях. Да, город разрастется! Он разрастется настолько, что ледники Великой сначала отступят, а потом и вовсе истают…

— Нет! Не истают! Того, о чем ты говоришь, не может быть!

— Великая будет стоять на прежнем месте только летними вечерами… — Голос Гаспара снова дрогнул. — Если прислушаешься, услышишь ее безмолвные страдания, ведь она лишится льда, защищавшего ее от солнца… Ведь никто больше не споет ей гимн, ведь наше воображение покинуло долины. Вот что будет с деньгами от кварца, вот что произойдет, если мы это примем.

— Но это ужасно… Получается, ты не собираешься тратить эти деньги? Не хочешь? Тебе бы они пригодились, если верить отцу Саломону…

— Я ни за что не приму деньги с кварца! — оглушительно воскликнул Гаспар. — На городской площади я гордо положу их в правый карман, чтобы показать, чего стоит наша работа. Но в тот же вечер отправлюсь на реку в час, когда солнце опаляет вершины, и выброшу в течение чертовы деньги с кварца. Затем я поднимусь, подберу рюкзак и продолжу разгуливать по долинам, продавая настойку и книги, помогая тем, кто оказался на краю смерти в горах. Бедный и изнуренный, иногда я буду засыпать на пустой желудок, а деньги с кварца прилипнут к речному дну, но так мои ночи не лишатся снов. — На этих словах Гаспар вытер рот рукавом. Крошечная слеза катилась по его щеке.

Он скрутил две сигареты, поджег их от пламени печи и отдал одну Солялю. Длинные завитки дыма устремились к потолку. Путешественники парили на грани между сном и реальностью, убаюканные теплом и покачиванием хижины.

— Гаспар, я хотел сказать тебе одну странную вещь.

— Какую?

— Когда мы были в Каменном лесу, я шел позади и увидел в проблеске молнии… силуэт.

— Что?

— Да, прямо над тобой старика в бежевом плаще, дырявой шляпе, с причудливым лицом. Он тут же исчез, как только молния погасла.

— Хм-м-м. — Гаспар затянулся. — Наверное, это был старик Миро.

— Кто?

— Падший, о котором меня предупреждали Маша и отец Саломон. Дух, бродящий по округе.

— А кто он?

— Понятия не имею.

— Что делать, если он к нам подберется?

— Не обращать внимания.

— Легко сказать!

— Это всего лишь падший. Он здесь, но его нет. Только ты наделяешь его сущностью. Нужно попросту предоставить его этой призрачной жизни: если он явится к тебе, игнорируй. Будет настаивать — прояви вежливость, предложи еды и питья, выслушай, но не вмешивайся, отвечай короткими незначительными фразами.

— А если он не отстанет? Если проявит агрессию?

Гаспар расстегнул рубашку, показал амулет, снял его с шеи и протянул Юнцу, чтобы тот успокоился:

— Тогда покачай этим перед его лицом. Маша говорит, что он якобы исчезнет.

Соляль взял амулет, надел его на шею и зевнул.

— Что ж. Мне… мне хочется спать, Гаспар.

— Конечно, надо укладываться. Завтра будет длинный день.

Гаспар подбросил дров в печь, и путешественники устроились в кроватях.

* * *

Тревожные сны, высотный бред, снежная поступь в небесах. Невозможно уснуть. Блуждающие вспышки. Трещат стены, свистит ветер, качается крыша, путаются одеяла. Не хватает воздуха. Сердце колотится, ищет кровяные клетки, голове тесно, мозг вопит о помощи. Тошнота. Блевануть прямо сейчас в черное небо. Мешки под глазами, серый цвет лица, окоченевшие руки и ноги. Бессонная усталость. Тело охвачено волнением, стены хрустят, печка потрескивает, падшие завывают, тени бродят в ночи. Вдруг густеет какая-то форма, она подходит к изножью — дрожащий от холода старик в бежевом плаще, с синим лицом, пустыми орбитами, искаженными чертами. Он тянет, тянет одеяло:

— Отдай одеяло, отдай одеяло, снаружи так холодно, так холодно! Отдай одеяло!

Старик исчезает. Звезды светят внутри. Не хватает воздуха. Куда он делся? Блевануть прямо в черное небо. Определенно, надо спускаться. Радуга — о, наконец хоть какие-то цвета. Но нет, снова ночь. Уснуть несмотря ни на что. Начинает рассветать — рано, слишком рано…