Я опустился до кривляния человека,

я поднялся до искренности природы.

Хотя масок существует бесконечное множество, желание маскироваться, по-видимому, объясняется весьма просто, а потому психологию того, кто маскируется, можно понять очень скоро. Маска – это прикрытие. Спрятавшись за ней, человек чувствует себя защищенным от проницательности психолога. Теперь у него новое лицо, которое не выдает его чувств. Если маскирующийся может жить с этим новым лицом, если он хочет жить жизнью своей маски, то считает себя ловким мистификатором и в итоге начинает верить, что другие люди принимают его маску за истинное лицо. Раз ему так несложно было спрятаться, значит, легко будет притворяться. Таким образом, маскировка – это наивный синтез двух на первый взгляд схожих, а на самом деле прямо противоположных действий: скрываться и притворяться. Но такой несложный, тотальный, быстрый обман был бы слишком простой загадкой для психолога. Есть много способов расширить круг его задач. Было бы достаточно обратиться к бесчисленным этнографическим свидетельствам**, чтобы прийти к выводу: маскировка – проявление одного из глубинных человеческих инстинктов. В этом случае следовало бы изучить всю магию маски. Следы этой магии обнаружились бы в фольклоре, но все эти исследования отвлекли бы психолога, не дав ему сосредоточиться на главном – понять, почему у людей возникает желание скрывать себя. Феноменология притворства, очевидно, восходит к стремлению быть не собой, а кем-то другим. Исследователь не слишком-то продвинулся бы в понимании этого явления, если бы стал рассматривать бесчисленное множество существующих масок, пугающих масок, масок, созданных по мотивам мифов, в соответствии с обычаями и традициями. А значит, изучая феноменологию притворства, исследователь должен сосредоточиться на менталитете западного человека.

Но хотя маска для нас – просто искусственное лицо, хотя маски – такие же объекты, как множество других, хотя объекты эти по сути вышли из употребления, мы не можем развивать психологию скрытности, не пользуясь понятием маски. Удивительно, не правда ли? Представление о маске всё еще живо в наших душах, пусть мы и не осознаем этого. Когда мы хотим различить то, что скрывается под чьим-то лицом, когда мы хотим читать по чьему-то лицу, мы про себя называем это лицо маской.

Но от маски до лица и от лица до маски пролегло расстояние, которое феноменология должна преодолеть. На этом пути мы сможем выделить те или другие проявления воли к притворству. И тогда внимательный психологический анализ сможет нюансировать понятие маски в его различных онтологических значениях. При таком подходе понятие маски сможет предоставить нам целый набор инструментов для изучения притворства.

Роланд Кун составил перечень этих инструментов для исследования, представленных на таблицах Роршаха[305]. В настоящей книге он дает нечто вроде спектрального анализа воли к притворству – любой нюанс притворства можно распознать в интерпретациях маски, которые значительное число испытуемых видят в пятнах Роршаха***. Как говорит Роланд Кун, «чтобы человек увидел в чернильной кляксе что-то помимо кляксы, у него должны включиться творческие силы»[306]. Если испытуемый в чернильной кляксе видит маску, это означает, что он создает маску, что ему нужна маска, что он знает цену маски, – иначе говоря, что он повинуется фундаментальной функции притворства, функции, которую реальные маски выполняют незамедлительно, притом за малую, даже слишком малую цену.

Работа Роланда Куна представляет нам богатый, тщательно систематизированный музей виртуальных масок, которые обнаружены различными испытуемыми на таблицах Роршаха.

Поскольку эти маски виртуальные, они показывают нам само становление притворства. Они позволяют психиатру в каком-то смысле измерить искренность притворства, естественность искусственного. По градациям виртуальности этих масок можно было бы определить, в какие дебри заходит сознание человека, желающего притворяться. И снова реальная маска в своей неуклюжей, хоть и успешной, попытке притвориться, отрывается от феноменологических корней притворства. Под реальной маской человек не сможет далеко продвинуться по пути притворства. Феноменология успешно замаскированного, целиком преображенного человека – это в чистом виде отрицание его собственного существа. С этим отрицанием он может заснуть, может даже перестать осознавать свою волю к маскировке. Всё происходит в один миг: надеть или снять маску – это чистая логическая альтернатива без какого-либо экзистенциального значения.

Феноменологию человека притворяющегося, даже если этот человек с помощью маски стремится обрести тотальную безопасность, нельзя определить во всех ее нюансах, не учитывая наличие промежуточных масок, в какой-то мере частичных, незавершенных, ускользающих, надеваемых, сбрасываемых и снова надеваемых, всегда инхоативных. В таких случаях притворство проявляется как некий промежуточный тип поведения, поведения, которое колеблется между двумя полюсами – «скрывать» и «показывать». Любой искусный притворщик нет-нет да и выставит себя напоказ.

Поэтому важно приникнуть в промежуточную зону, где непрестанно происходят компромиссы, в средоточие диалектики упрощения и множественности, в каком-то смысле срастить неподвижную маску с живым лицом****. Чтобы лицо можно было узнать в чернильной кляксе, у него должны быть характерные определяемые черты. Это делает виртуальную маску превосходным материалом для анализа. Дать толкование виртуальной маске – значит проникнуть в зону, где образование идей и рождение образов действуют попеременно и без перерыва. Как справедливо замечает Жорж Бюро в своей прекрасной книге «Маски»[307], «маски – это застывшие сны» и, соответственно, «сны – это мимолетные, подвижные, изменчивые маски, которые рождаются и, отыграв свою комедию или драму, умирают». А значит, толкование масок – занятие, родственное толкованию снов. И психиатру необходимо самому вжиться в личину больного, как он вживается в его сны. Если психиатр приладится к маске, которую пациент видит в чернильной кляксе, то прочтет в этой схематичной маске его тайные мысли – мысли, стремящиеся спрятаться под маской. Прочтет, если можно так выразиться, внутри маски. Как тут не вспомнить метод чтения мыслей, описанный Эдгаром По в рассказе «Похищенное письмо»: «Когда я хочу узнать, насколько умен, или глуп, или добр, или зол какой-то человек, или о чем он сейчас думает, я стараюсь придать своему лицу точно такое же выражение, которое вижу на его лице, а потом жду, чтобы узнать, какие мысли или чувства возникнут у меня в соответствии с этим выражением»[308]. По-видимому, маска, которую пациент распознает на таблицах Роршаха, и есть что-то вроде этого «промежуточного выражения лица», которым врач легко сможет воспользоваться, чтобы анализировать волю к притворству.

Промежуточная зона занимает большое место в толкованиях таблиц Роршаха. Об этом свидетельствуют многочисленные протоколы сеансов, записанные Роландом Куном. Интерпретации основаны на реальных, неоспоримых фактах. Здесь нет никаких случайностей, совпадений или «фантазий». Значительная часть испытуемых видит в пятнах Роршаха не лица, не карикатуры, а именно маски. Между карикатурой и маской – огромная разница, на пути от одной к другой динамический психизм переживает потрясение. Карикатура вся на виду, ее сущность открыта и понятна. А маска просит, чтобы ее надели, она – приглашение к притворству, орудие притворства. Ее не просто понимают, а еще и чувствуют. Маска – отправная точка для развития феноменологии. Иначе говоря, маска – активный участник происходящего. А если маска виртуальная, результаты ее активности только возрастают, она успешнее приспосабливается к пациенту. Пациент сам формирует ее и в то же время подгоняет под себя, он хочет, чтобы это была именно его маска. Вероятно, существуют пациенты, вырезающие из иллюстрированных журналов фотографии лиц, которыми они пользуются как масками. Но в этом случае у феноменологической инверсии слишком слабая полярность, в ней нет динамизма масок, которые пациент извлекает из таблиц Роршаха силой своего воображения. А вот если нам хватит настойчивости выяснить, к чему стремятся маски, описанные Роландом Куном, то мы откроем для себя такое явление, как нарциссизм лживого лица, нарциссизм, который любуется своими способности ко лжи, глядясь в маленькую черную лужицу, каковую представляет собой пятно Роршаха.

Заметим мимоходом, что не мешало бы создать феноменологию искусственности. Человеку, который испытывает потребность в искусственном, деланом, необходимо четко осознать это. Такое осознание должно быть волевым и мощным, поскольку объект его трудноуловим. Проблема притворщика – это результат постоянной активности притворяющегося сознания. Поэтому следует признать, что идентификации чернильного пятна как маски более стабильны, чем другие фантазмы. В общем, каким бы парадоксальным это ни казалось, но у интерпретаций маски крепкие феноменологические корни.

Итак, маски, созданные воображением из клякс на таблицах Роршаха, – важные реальные проявления психической деятельности. Но их каузальность, конечно же, не в гравированных таблицах. Психолог не гравировал маски. Он не гравировал даже подобия масок. Мы имеем дело с чистой виртуальностью. Пациент вполне способен забыть о своих масках во время прохождения теста. Эти маски, утонувшие в чернильных кляксах, он может заменить каким-нибудь воспоминанием, затерявшимся в далеком прошлом, снова увидеть чье-то недоброе лицо, лицо, на которое гнев надел маску, лицо из незапамятных времен, но до сих пор поражающее своей злобностью. Это означает, что психиатр, с помощью теста Роршаха, затронул одну из тем классического психоанализа; ему предстоит исследовать грезящее сознание, то есть по сути естественное сознание. Такое сознание, затуманенное воспоминаниями, из-за своей пассивности не предоставляет достаточно перспективное поле исследования для феноменологии.

Так или иначе, раскрытие прошлого всегда будет первой половиной психоаналитического курса освобождения. Вместе с тем маска как воспоминание всегда будет представлять меньший интерес для изучения, чем маска как выражение воли, часто выявляемая при прохождении теста Роршаха. Маска помогает нам без страха смотреть в будущее. Она всегда имеет скорее наступательный характер, чем оборонительный. В последнем случае маска – выражение недоверчивой ипостаси нашего существа. По лаконичной формулировке Людвига Бинсвангера*****, «недоверчивость питается прошлым»[309]. А вот маска, говорит Роланд Кун, напротив, означает «разрыв с прошлым». Если немного сблизить облик маски и черты лица, если интегрировать маску, то, вероятно, маска смогла бы стать решением, позволяющим изменить жизнь. Она смогла бы разом покончить с пугливым, прячущимся существом. Стать мотивом для другой жизни, для нового рождения. С каких бы сторон мы ни рассматривали эту проблему, вывод будет один: маска – это орудие агрессии; а всякая агрессия – это власть над будущим.

Но даже не открывая перед маской непомерно большое будущее и не превращая притворство в чью-то неотвратимую судьбу, разве можно не отметить мощный импульс обновления, когда человек верит, что сможет войти в будущее с новым лицом? «Маска, – говорит Роланд Кун, – снимает напряжение, существующее между самосознанием и сознанием своей личности, с одной стороны, и необходимостью эстетического опыта – с другой»[310]. Мы поместили бы эту потребность эстетического опыта под знаком эстетики воли, как эстетическую радость от обретения самобытности.

При этих условиях, если мы преодолеем все промежуточные стадии, чтобы найти феноменологические корни преображения, переодевания, а главное, желания носить маску, мы увидим, что маска – это стремление обрести новое будущее, желание не только властвовать над собственным лицом, но и изменять это лицо, обрести в дальнейшем новое лицо.

Очевидно, что, воспользовавшись достижениями Роланда Куна, мы сможем до бесконечности обыгрывать двусмысленность лица и маски. Если бы мы ограничились изучением реальных масок, это было бы невозможно. Но виртуальные маски, которые воображение испытуемого извлекло из пятен Роршаха, – это психологические маски. В них концентрируется наше желание иметь собственную физиономию. Их можно по-настоящему понять, ознакомившись с их интерпретациями. В каком-то смысле это рассказанные лица, лица, изображенные с помощью слов. И будь у нас время продолжить исследования Куна в области, которая нам немного знакома, мы обратились бы к литературе. Все лица, описанные романистами, – это маски. Виртуальные маски. И каждый читатель примеряет их на себя, деформируя на свой лад, сообразно своей воле обрести собственную физиономию. Сколько психологических сокровищ дремлют, забытые в книгах! И сколько читателей почти не обращает внимания на жизнь лиц, описанных на страницах книг!

Всякое лицо – и, соответственно, все виртуальные маски, интерпретированные в тесте Роршаха, – особым образом ведет отсчет времени. В настоящем маска указывает на волю к бесстрастности. Невозможно составить психологическую картину бесстрастности, не пользуясь понятием маски. Вначале маска берет на себя функцию обеспечения бесстрастности. Затем мы научаемся управлять чертами нашего лица, выполняем ряд забавных и сложных трюков, чтобы расслабиться, чтобы активировать аналитические способности и с их помощью вовлечь в работу мускул за мускулом, стремясь изменить выражение лица, чересчур соответствующее обстоятельствам. Достичь этой цели было бы просто, если бы мы работали над реальной маской – из дерева, глины, кожи или слоновой кости. Но мы хотим, чтобы наше лицо обладало свойствами маски, оставаясь нашим живым лицом. Лицо, на котором от природы должны отображаться все перипетии нашего сознания, мы хотим превратить в арену для наших трюков, в инструмент для исполнения нашего желания нравиться, обольщать, убеждать и всех прочих проявлений воли к власти. Нам мало просто существовать. Нам надо существовать для других, существовать посредством других. Мы сошли с пути естественной феноменологии, чтобы выстроить маршрут для феноменологии притворства и лицемерия.

И в этой феноменологии неизбежно присутствует множество оттенков. Тут нужен целый арсенал маскировочных приемов, применяемых заемными физиономиями, физиономиями, которые мы надеваем поверх настоящей. Самые неопытные люди знают, каким разным может быть одно и то же лицо. В сущности, человеческое лицо – уже само по себе тест Роршаха. Мы снимаем маску с чужого лица, а затем маску, снятую с одного, надеваем на другое. И говорим, что нашли сходство между ними. И провозглашаем себя физиономистами в тот самый момент, когда забываем о долгом пути, который еще должна будет пройти совсем молодая разновидность феноменологии, изучающая проблемы человеческого лица. Кто претендует на физиогномическую интуицию, часто пренебрегает психологией. Большая заслуга Роланда Куна – в том, что он показал нам множественность проблем, заставил опробовать множественность исходных точек в феноменологии, от которых можно прийти к полноценной физиогномике******.

Если мы усвоили уроки практической физиогномики, содержащиеся в книге Роланда Куна, если внимательное изучение протоколов с комментариями психиатра показало нам множественность средств анализа, мы должны были прийти к убеждению, что человеческое лицо – это мозаика, в которой сочетаются воля к притворству и неизбежность искренности. Здесь соседствуют и борются друг с другом две феноменологические тенденции. Здесь постоянно проявляется активная диалектика притворства и искренности.

В самом деле, установка на притворство не может быть тотальной и окончательной. Будь она тотальной – и маска была бы тотальной, то есть грубой, будто сработанной из куска дерева или кожи, как мы говорили выше. Это была бы маска в прямом смысле слова, наглухо закрывающая лицо, не позволяющая судить о его выражении, а значит, совершенно бесполезная в плане притворства.

Гоните природу в дверь – она войдет в окно. Не дайте проявиться естественному выражению лица – истинные чувства выдадут себя там, где вы этого не ждали и не опасались. Чтобы вжиться в маску, требуется столько энергии, что для чего-то ее не хватит. И тогда фальшивая, даже искусно сделанная физиономия расползется по швам: фальшь потеряет свое необходимое условие – целостность.

Эта диалектика убедительно показана в одном из сочинений Бальзака. В «Патологии общественной жизни» есть сцена встречи капиталиста с банкиром. Банкир просит капиталиста одолжить полмиллиона франков на двадцать четыре часа, «обещая вернуть эту сумму в таких-то и таких-то акциях». Вот кульминация этого разговора в изложении капиталиста: «Когда банкир О. подробно рассказывал мне об этих акциях, кончик носа у него побелел, причем только в одном месте, с левой стороны, где была небольшая припухлость полукруглой формы. Раньше я уже имел случай заметить, что всякий раз, когда О. лгал, это полукружье у него становилось белым. И я понял, что мои полмиллиона в опасности…» И Бальзак добавляет: «У каждого из нас есть такая припухлость, где дает себе волю душа, краешек уха, который краснеет, подергивающееся веко, манера многозначительно выпучивать глаза, морщина, которая без причины набегает на лоб, выразительно сжатые губы, красноречивая дрожь в голосе, затрудненное дыхание. Что поделаешь! Порок несовершенен»[311].

Удивительный эпизод, в котором маленькая побелевшая припухлость свидетельствует о том, что природа сопротивляется тотальному притворству. И в результате мозаике искренности и лжи не хватило прочности. Если бы банкир притворялся не так старательно, у него получилось бы лучше. По крайней мере, у него на лице сохранилась бы та двойственность, которая диалектически соединяет патологию общественной жизни и патологию одиночки.

Этот пример, заимствованный нами у одного из величайших аналитиков человеческой души, показывает, насколько важно анализировать волю к притворству, стремление человека управлять выражением своего лица. И в этом свете работа Роланда Куна представляется нам первой аналитической системой, подкрепленной объективными данными. Всякая система притворства основана на частичном притворстве. Обрывок маски, извлеченный из кляксы Роршаха, помогает нам восстановить всю маску. А получается это у нас именно потому, что маски представлены здесь в виде фрагментов, – аналитик не испытывает искушения дать цельную картину, сделав ради этого поспешные выводы.

На самом деле маска, которую воображение извлекает из теста Роршаха, – это показатель уровня, которого испытуемый способен достигнуть в притворстве. Эта одномоментная маска, вероятно, может открыть нам его прошлое, но, что более важно, может рассказать о теологии притворства, о постоянном, неудержимом желании притворяться, быть не тем, кто ты есть. Мы присваиваем себе право раздвоиться, а маска позволяет нам этим правом воспользоваться. Маска – пропуск в жизнь для нашего двойника, которому мы не сумели дать право на существование, хотя он – тень нашего существа, причем тень, которая не следует за нами, а движется впереди. В этом случае маска – реальное проявление того, что могло бы быть. Существование того, что могло бы быть, представляется некоей туманностью бытия в бергсоновской философии проживаемой длительности. Маска становится зоной концентрации, где возможности бытия уплотняются. Понятно, что маска предполагает особые отношения с временной последовательностью, отношения, которые Роланд Кун в своей работе подвергает проницательному анализу. Разумеется, маска – это точка пересечения различных двойственностей, помимо беспрестанно возобновляемой двойственности фальши и чистосердечия. В своих протоколах интерпретации масок Роланд Кун, в частности, выявил двойственность ужаса и смеха, трагического и комического, пугающего и шутовского. Дойдя до полюсов этих двойственностей, мы найдем диалектику жизни и смерти. Смерть надевает маску на живое лицо. Смерть – это абсолютная маска.

Мы не смогли в этом коротком предисловии отметить все откровения психологии, о которых поведал в своей книге Роланд Кун. Мы предпочли сосредоточиться на проблеме притворства. Есть еще и такая проблема, как искренность в безумии. Мы постоянно задаем себе вопрос: может ли сознательный радикальный поступок, для объяснения которого нужна целая феноменология, скрываться под личиной «безумия»; иначе говоря, может ли безумец управлять своим безумием? В экстремальном случае, когда мы имеем дело с застывшим лицом, лицом, выказывающим неспособность к общению, с маской безумия, мы, возможно, видим перед собой Ничто. А если, напротив, в кромешной тьме безумия можно разглядеть еще не угасшую волю к бытию, которая неотделима от человека, от живого существа, испытывающего постоянную потребность проявлять себя? Эдгар По, великий поэт, великий мыслитель, заглянувший в самые глубины человеческой драмы, пишет в своих «Маргиналиях»: «Позволим себе небольшое замечание по поводу Гамлета… Шекспир не мог не знать, что у некоторых людей в крайней степени опьянения (о каком бы виде опьянения ни шла речь) возникает почти непреодолимое желание притвориться более невменяемыми, чем они есть на самом деле. Позволительно предположить, что нечто подобное происходит с безумцами: впрочем, это, по-видимому, не подлежит сомнению. Поэт не думал, что дело обстоит так: он понял это интуитивно, благодаря своему чудесному дару читать в душах, источнику его власти над людьми»[312].

В этих строках Эдгара По показана позитивная особенность безумия, позитивный аспект притворства – споспособность даже в помрачении ума осознавать свое раздвоение. Внутри двойственности одно никогда полностью не исключает другое. Между ее полюсами постоянно происходит конверсия ценностей. Именно эта конверсия проявляется в психологии притворщика. Между маскирующимся и маской происходят постоянные приливы и отливы, движутся два мощных потока, которые попеременно эхом отдаются в сознании. Феноменология маски рассказывает нам о раздвоении человека, который, желая казаться не тем, кто он есть, начинает притворяться, а в итоге, благодаря своему притворству, полностью раскрывает себя. Эксперименты Роланда Куна тем более интересны, что во время прохождения теста воля к притворству проявляется у обследуемых неосознанно. Тест Роршаха, этот щадящий метод диагностики, еще раз показал свою эффективность в работе на границах сознания и бессознательного, в той зоне, где проницательность психиатра должна преодолевать изощренную оборонительную тактику психики обследуемого больного.